«Иногда самый страшный враг — это твой собственный страх. И самый верный союзник — тот, кто помогает в него заглянуть».

«Энчант» после полуночи превращался в иное место. Свечи мерцали не жёлтым, а призрачно-синим пламенем, тени на стенах шевелились, будто живые, а воздух становился густым, почти осязаемым — как сироп, как предчувствие.

Ингрид, бесшумно скользнувшая между столиками, проводила меня в заднюю комнату. Она не сказала ни слова — лишь короткий взгляд на Луциана, едва заметный кивок, и она растворилась в темноте, оставив нас наедине с этой странной тишиной.

Комната была почти пустой. Старый деревянный пол скрипел под ногами, в воздухе витал запах пыли и сухих трав. Только стол и два кресла напротив друг друга. Единственный источник света — луна, холодная и равнодушная, заливала комнату через высокое узкое окно. Её свет ложился на стол, на спинки кресел, на странное устройство перед Луцианом.

Оно напоминало песочные часы, но внутри вместо песка падала вода. Каждая капля с глухим, тяжёлым звуком разбивалась о поверхность — слишком громко, слишком настойчиво в этой тишине.

Луциан никак не отреагировал на мой приход. Он сидел в кресле, лицо скрыто полутьмой, и даже не взглянул на меня, когда я вошла. Я прошла и села напротив. Он как загипнотизированный безмолвно продолжал смотреть на воду.

Кап.

Время тянулось. Тишину нарушали только удары воды.

Кап.

Я сжала зубы.

Кап.

Звук воды действовал на нервы. Я попыталась отвлечься, разглядывая комнату. Взгляд скользнул по стенам — и замер.

На стене, за спиной Луциана, висело изображение ворона с расправленными крыльями, выполненное серебряной нитью на чёрном бархате. Его глаза мерцали в свете свечей, как живые.

Я смотрела на него, и вода всё капала.

Кап. Кап. Кап.

— Луциан, — сказала я. — Я пришла сюда не для того, чтобы смотреть на воду и слушать этот отвратительный звук.

Луциан не шевельнулся. Его лицо оставалось в тени, и я могла только догадываться, какое выражение на нём сейчас.

— Дело не в воде, — произнёс он наконец. Голос был ровным, спокойным, почти скучающим. — Чтобы научиться себя контролировать, надо постичь три самых глубоких эмоции. Страх. Гнев. Желание. Мы начнём со страха.

Он поднял на меня взгляд — и я почувствовала, как внутри всё сжимается. Будто он наконец вынырнул из неведомого мира и теперь видел меня насквозь.

Он протянул мне склянку. Внутри плескалась чёрная, тягучая жидкость, похожая на мазут. Она выглядела мерзко и отвратительно, и от неё пахло чем-то старым, гнилым, забытым.

— Что это? — спросила я.

Рука Луциана зависла в воздухе. Я не прикасалась к ней.

— Я позаимствовал это у мистера Рида, — сказал он. — В его подсобке хранится много интересных снадобий. Это эссенция ночного кошмара. Она провоцирует самые страшные видения. Выпей это и смотри на воду. Она поможет войти в транс.

Я резко выхватила склянку из его руки и залпом осушила её, не дав себе времени передумать. Пальцы дрожали, но я заставила себя не остановиться.

— Жижа мерзкая не только на вид, но и на вкус, — поморщившись, произнесла я.

Кап.

Голова начала раскалываться. Звук воды стал оглушительным.

Кап.

— Чего ты боишься больше всего? — спросил Луциан, и голос его доносился будто издалека.

Кап. Кап. Кап.

— Я не знаю, — выдавила я.

— Ложь, — отрезал он.

Кап. Кап.

— Я не знаю! — крикнула я. — Этой академии, потерять близнецов, того, что внутри меня...

— Всё не то, — грубо оборвал он. — Подумай же хорошо.

Кап. Кап.

— Я боюсь смерти, — вырвалось у меня отчаянно, почти беззвучно, и я почувствовала, как слова рвут горло. — Ведь эта жизнь мне не принадлежит. Родители умерли, чтобы я жила. Они отдали всё. Я должна хотеть быть с ними, но я... я эгоистично желаю жить. Я хочу жить. Я хочу дышать. Я хочу чувствовать. И я ненавижу себя за это! — последние слова сорвались в крик, в мольбу, в признание, которое я держала в себе слишком долго.

— Ясно, — сказал он. И в этом слове послышалось удовлетворение.

Мир рухнул.

Я снова была в машине. Зимняя дорога, крики близнецов, я прижимаю их к себе, пытаясь закрыть от всего. Они дрожат. Мира плачет. Бен молчит, его глаза пусты. А потом — хруст, мокрый, долгий. Мамина шея сломана, она лежит на снегу, и изо рта всё ещё течёт кровь. Отец рядом, его глаза открыты, он пытается что-то сказать, но из горла вырываются лишь булькающие звуки. Его рука сжимает моё запястье мёртвой хваткой.

Я пытаюсь дышать. Не могу.

А потом они появляются.

Чёрные силуэты в балахонах, без лиц, с звериными мордами. Оскалы, оскалы, оскалы. Они тянут ко мне руки — костлявые, длинные, с когтями. Они смеются, кружатся надо мной, а я лежу на снегу, парализованная страхом. Их пальцы смыкаются на моём горле. Я чувствую, как они рвут кожу, как клыки впиваются в плоть.

Я умираю. По-настоящему. Я чувствую боль, как мне разрывают горло, как кровь заливает глаза. Тьма приходит. А потом — вспышка. Я снова сидит в машине. Мира плачет. Бен молчит. Мамин хруст. Отцовская хватка. И снова чёрные силуэты. И снова смерть.

Я умираю в этой машине, на этом снегу, под этими мордами уже пятый раз. Я забыла, что это иллюзия. Я забыла грань яви и лжи. Когти, зубы, скрежет, хруст — это стало моей жизнью. Безумная карусель смерти, из которой нет выхода.

На седьмой раз я перестаю кричать.

На восьмой — смотрю на них и смеюсь.

И вдруг сквозь шум, хруст, вой — голос. Знакомый. Отдалённый. Я пытаюсь вспомнить, кто это, но мысли разбегаются, как тени.

— Джули... тебе нужен якорь. Пусть им станет Гнев. Ты не сможешь вернуться, пока не научишься трансформировать страх.

Кап. Кап.

— Разозлись на то, что они сделали с твоими родителями. На то, что ты была вынуждена скрываться. На то, что все вокруг желают твоей смерти.

Я узнаю его. Луциан.

Кап. Кап.

Его слова наполнены мощью альфы. Я подчиняюсь. После бесконечного кошмара у меня не осталось сил на непослушание. И впервые я чувствую облегчение — он поможет. Мне нужно только слушаться. И где-то глубоко, на самом дне, вспыхивает искра.

И тогда я почувствовала её.

Нечто тёплое, живое, пульсирующее где-то глубоко под рёбрами. Сначала — как слабый электрический разряд, пробежавший по позвоночнику. Потом — как второй пульс, тяжёлый, ровный, голодный. Она была там всегда, но я никогда не позволяла себе её услышать. А теперь — она откликнулась. Зверь внутри меня. Она была терпеливой, сильной, жадной до крови. Она ждала. Она хотела.

— Ты можешь сделать с ними то же, что они делали с тобой. Заставь их пожалеть, что они родились.

Я встала на снегу. Когти пронзили пальцы, вырываясь наружу. Мышцы налились силой, челюсти удлинились, нёбо заполнилось жаждой крови.

Я бросилась на них. Когти рвали чёрные балахоны, разрывали плоть, вонзались в лица. Сердца вырывались из грудей, конечности отлетали в стороны, глотки раздирались в клочья. Тёплая кровь заливала руки, лицо, зубы. Смех вырывался из горла, и я чувствовала себя живой — впервые за долгое время по-настоящему живой.

Я отрывала им головы, сжимала челюсти так сильно, что черепа трещали, и кости крошились под моими зубами. Наслаждалась каждым хрустом, каждым всхлипом, каждой каплей их страха, который теперь был моим топливом. Кровь стекала по подбородку, и я слизывала её — горячую, густую, сладкую.

Я не знала, сколько их. Перестала считать. Рвала, крушила, уничтожала. И когда последний силуэт упал к моим ногам, я посмотрела на свои руки. Они были красными. Дрожащими. Живыми.

— Возвращайся, — раздался новый приказ.

Я почувствовала, как мир вокруг начинает таять. Сначала исчез снег — он просто перестал быть, растворился в темноте. Потом — крики, хруст, запах крови. Всё схлопывалось, сворачивалось в точку, и я ощутила, как меня выталкивают обратно. Словно я падала с огромной высоты и вот-вот должна была удариться о землю.

Открыла глаза.

Я лежала на руках Луциана. Он сидел на полу, придерживая меня за плечи, моя голова покоилась на его коленях. Его рука гладила мои волосы, убирая их с лица. Он смотрел мне в глаза — и в них не было холода. Только усталость. Облегчение. И нежность, от которой у меня сжалось сердце.

Во рту пересохло. Всё тело было мокрым от пота, пальцы отчаянно цеплялись за рукав его рубашки, боясь отпустить.

— Луц, — прошептала я, чувствуя, как голос срывается.

— Знаю, — ответил он тихо. — Тебе было очень страшно. Но ты справилась.

Слова не пришли. Вместо них — жжение. Оно рождалось под амулетом и растекалось по груди.

Я опустила взгляд.

Шестая трещина.

— Но я убила всех, — выдохнула, и слёзы хлынули из глаз. — Я чудовище. Рвала, пила, наслаждалась. Не хотела останавливаться. И это была я. Настоящая.

Я хватала ртом воздух между ними, захлёбываясь собственным голосом. Всё тело трясло, и я не могла понять, от чего — от холода, от ужаса или от той жуткой, пугающей правды, которая только что вырвалась наружу.

Луц убрал прядь волос с моего влажного лба, провёл ладонью по щеке, стирая слёзы. Его прикосновение было тёплым, спокойным, и в нём чувствовалось что-то большее, чем просто жест утешения. Будто он держал меня не потому, что должен, а потому, что хотел быть рядом. Потому что видел меня настоящую — сломленную, испуганную, чудовищную — и не отворачивался.

— Это не совсем ты, — сказал он, и голос его был мягким, почти шёпотом. — Это зверь. Тот, кто внутри тебя. Он воплотил то, что ты так долго сдерживала. Гнев. Ярость. Жажду жить. Теперь ты знаешь, на что он способен. Следующее занятие — научимся направлять это в нужное русло.

Я закрыла глаза и выдохнула. Коснулась амулета.

Луц сразу понял, о чём я спрашиваю.

— Сколько ещё?

— Три, — сказал он тихо. — Осталось три.

Я снова закрыла глаза. Вода всё ещё капала где-то в темноте.

Кап. Кап.

Шесть трещин.

Кап. Кап