«Сила не прощает тех, кто боится её признать».

Время текло, словно заколдованная река. Целая неделя пролетела с тех пор, как тётя открыла мне глаза на этот мир. Я всё ещё привыкала к новой реальности — к оскалу, который скрывался за улыбками, к запаху крови, который иногда пробивался сквозь аромат дорогих духов. Академия больше не пугала меня. Теперь я видела её такой, какая она есть на самом деле: место, где учатся не люди. Где каждый взгляд — проверка на прочность, каждое слово — либо оружие, либо приманка. Элис стала моим якорем в этом хаосе. Она объясняла, предупреждала, иногда просто молчала рядом, и этого было достаточно. Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в пустоте.

Академия больше не казалась мне просто зданием — она дышала, пульсировала, жила своей собственной жизнью. Стены украшали следы когтей — видимо, не всем хватало терпения. Это место не терпело слабости. И я начинала это понимать.

Подойдя к шкафчику, я заметила в дальнем конце коридора Джейсона. Он прижимал к стене какого-то парня. Рядом с ним, как всегда, его верная свита. Кристина стояла тут же, наблюдая с лёгкой, почти скучающей улыбкой. Приглядевшись, я узнала очкарика, который вечно крутился рядом с Кристиной.

Первый удар Джейсона обрушился на левую скулу парня. Голова мотнулась в сторону, очки разлетелись вдребезги, и он сполз по стене, не успев даже вскрикнуть.

— Я ничего такого не делал, — пролепетал он испуганным голосом.

Стоило бы пройти мимо. Это не моя война. Но что-то внутри заставило ноги застыть на месте. Что-то шепнуло: на этот раз я не закрою глаза, как тогда, в лесу.

Второй удар пришёлся в живот. Парень согнулся, выронив сдавленный, мокрый хрип.

— Джейсон, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Оставь его.

Никто из толпы не понял, что произошло, но я отдала приказ. Не голосом — волей. Я почувствовала, как она ударила в его сознание, ища брешь.

Пейкерман поднял голову. Его глаза полыхали звериной яростью. Я невольно шагнула вперёд. Он шумно втянул воздух, ноздри затрепетали, зрачки расширились, приобретая нечеловеческий оттенок.

— Разве тебя это касается, Андерсон? — голос его был хриплым.

— Я сказала, оставь его, — повторила, пытаясь сломить его волю.

На секунду мне показалось, что он дрогнул. Но потом его челюсть сжалась, и он медленно отпустил парня. Тот сполз на пол, хватая ртом воздух.

Джейсон подошёл ко мне. Он замер в опасной близости — я чувствовала жар его тела, слышала, как бьётся его сердце. Слишком быстро для того, кто притворяется спокойным. Его дыхание опаляло щёку. И к своему стыду, в эту секунду я испытывала не страх. Ненавидела его за то, какое действие он оказывал на меня. И себя — за то, что не могла устоять.

— Ты хочешь, чтобы я его оставил? — обманчиво тихо, спросил он.

— Да. Разберись с кем-то своего уровня.

В коридоре воцарилась тишина. Десятки глаз буравили мою спину. А потом раздался громкий смех Пейкермана.

— Что ж, малышка Андерсон, ты сама так решила.

Его глаза пылали. Он склонился ещё ближе.

— Я сегодня в благодушном настроении, и выполню твою просьбу, — его голос был бархатным, но в глубине хранил угрозу.

— И что, теперь ты ударишь меня вместо него? — выдавила я.

— Не говори глупости. Мы не поднимаем руку на самок. Для тебя у меня припасено кое-что куда интереснее.

Слово «самка» ударило, как пощёчина. Спасительный звонок на физкультуру прервал надвигающуюся бурю. Джейсон бросил взгляд, полный обещаний, и растворился в толпе.

В раздевалке уже никого не было. Только я, зеркало во всю стену и тишина, которая давила на уши.

Я стояла перед раковиной, сжимая холодный край мраморной столешницы.

Он угрожал. При всех. Сказал, что займётся мной. И почему-то же я не боялась? Наоборот. Это будоражило кровь, словно какая-то опасная игра. Казалось, что начинаю сходить с ума.

Я подняла глаза на своё отражение. За последнее время я заметила изменения. Сначала неуловимые — исчезли тёмные круги, волосы перестали быть сухими и ломкими. Потом более отчётливые: кожа приобрела бархатистость, скулы стали острее, черты лица — чётче. С каждым днём я замечала всё больше перемен. И это пугало. Потому что это значило только одно: моё время уходило. Дней до совершеннолетия оставалось всё меньше, и моя внешность уже начала трансформацию.

— Ты ненормальная, — прошептала я собственному отражению. — Не стоит думать о Пейкермане!

Зажмурившись, прижалась лбом к холодному стеклу и несколько раз глубоко вздохнула. Но когда открыла глаза, в отражении всё ещё была я. Меняющаяся. Испуганная. Злая. И совершенно безнадёжно запутавшаяся.

Откинув все мысли, я поспешила на стадион.

Мясорубка объявил урок маскировки. Задание: найти «золотую монету» в лесу. Пробуждённым разрешалось перевоплощаться.

— Это нечестно! — возмутился кто-то.

— В жизни часто бывает несправедливость, — усмехнулся тренер. — Побеждает сильнейший.

Сигнал разорвал тишину, и толпа хлынула в лес. Я бежала, стараясь оставаться незаметной. Ветки хлестали по лицу, под ногами хрустели сухие листья и мелкие камни. Воздух пах сырой землёй и прелой листвой — дикий, настоящий, без примеси. Где-то впереди мелькали тени, слышались чужие шаги, дыхание.

Я пригнулась за толстым стволом дуба, стараясь слиться с тенью. Сердце колотилось, но не от страха — от азарта. Впервые за долгое время я чувствовала себя живой. Не жертвой. Не объектом. Просто — собой.

Но тишина длилась недолго.

Из-за деревьев бесшумно выскользнули трое. Трэвел, Джаспер и ещё один — те самые парни из свиты Кристины. Они окружили меня у лабиринта, перекрыв все пути к отступлению.

— Что, крольчиха, думала, мы забыли про прошлый разговор? — усмехнулся Трэвел, наклонив голову к плечу. — Мне кажется, ты так и не извинилась за то, что тогда толкнула меня.

Я не ответила. Внутри закипала ярость — густая, горячая, как расплавленный металл. Амулет на груди нагрелся, словно кусок угля.

— Девчонка молчит, — Трэвел шагнул ближе и толкнул меня в плечо. — Говорят, твой папаша сдох, как собака. С перекушенным горлом. — На его лице расплылась мерзкая ухмылка. — Это он не научил тебя манерам?

И мир исчез.

Краски выцвели, звуки стихли — остался только он. Я больше не видела зелени листвы, не слышала птичьего щебета. На глаза будто пала кровавая пелена, окрасившая всё в багровый и синий. Я видела вены, артерии, бьющееся сердце, пульсирующую сонную артерию — тонкую, напряжённую, дрожащую в такт его дыханию. Каждый удар побуждал какую-то жажду внутри меня. Пальцы сами сжались в кулаки, предвкушая, как её тепло разольётся по моей руке. В ушах звучал лишь ритмичный гул моей крови, перекачиваемой сердцем, раз за разом, быстрее, громче, невыносимее.

Я не думала. Не выбирала. Моя рука сжала его горло раньше, чем мозг успел осознать приказ. Хрящ хрустнул под пальцами — глухо, влажно, неправильно, — и я почувствовала, как что-то тёмное и голодное довольно замурлыкало в груди. Я вцепилась мёртвой хваткой. Кровь — горячая, липкая, чужая — потекла по моим пальцам, и это ощущение было почти сладким. Я должна была остановиться. Но не могла. И не хотела.

Парни, стоявшие за спиной Трэвела, замерли. Их глаза расширились, лица побледнели. Они чувствовали это — мою силу, давящую, как стена, как стальная плита, опускающаяся на грудь. Один сделал шаг назад, споткнулся о корень и упал. Второй просто смотрел, не в силах пошевелиться. Они не могли помочь Трэвелу. Они не могли даже дышать.

— Джули! — голос Луциана донёсся откуда-то сбоку, будто сквозь толщу воды. — Отпусти!

Но я не слышала. Ярость выжигала всё внутри. Амулет раскалился добела — я чувствовала, как металл вибрирует, как по нему бежит трещина, выпуская наружу что-то, что было запечатано внутри меня семнадцать лет.

Луциан подошёл ближе. Я видела его краем глаза, но не могла оторваться от пульсирующей артерии под пальцами.

— Ты сможешь, — сказал он тихо, почти спокойно. — Вспомни что-нибудь тёплое. Близнецов. Ваш дом в лесу. Мамину улыбку. Зацепись за это.

Я попыталась. Но внутри была только тьма. Только жажда. Только желание сжать сильнее.

Тогда Луциан перестал быть просто человеком. Я почувствовала, как от него ударила сила — не такая, как у Джейсона, не злая и не давящая, а холодная, как лёд, как взгляд хищной птицы, от которого невозможно скрыться. Она обрушилась на меня, пытаясь обуздать, успокоить, остановить. Я почувствовала, как его воля вплетается в мою, пытается подчинить.

Но я сопротивлялась.

Я стиснула зубы, сжала пальцы сильнее, и Трэвел захрипел. Его лицо начало синеть. Он дёрнулся, забился в конвульсиях, но я не отпускала.

В следующее мгновение меня грубо оторвали от Трэвела. Луциан схватил меня за запястья, прижал к себе, сжал так, что кости хрустнули. Я билась, рыча, пытаясь вырваться, но он был сильнее.

— Она пробуждается, — прошептал он мне на ухо. — Но всё ещё не можешь превзойти меня.

Я зарычала, пытаясь ударить его головой, но он перехватил моё движение.

— Успокойся! — рявкнул он, и тогда я впервые ощутила, что такое, когда твою волю ломают. Это было как удар под дых, как ледяная вода, вливающаяся в лёгкие. Моё тело перестало слушаться, мысли разбежались, оставляя после себя лишь пустоту и холод. Внутри всё вывернулось наизнанку, будто кто-то скрутил мою душу, выжав её досуха.

Пелена пала. Я пришла в себя. Разжала ладони, и тело Трэвела безвольной куклой упало вниз.

Луциан подошёл ближе, но не коснулся меня. Только посмотрел на Трэвела, который лежал неподвижно, хватая ртом воздух.

— Он жив, — сказал он тихо. — Ты не переступила черту. Пока.

Я смотрела на свои руки. Они дрожали. На удлинившихся когтях блестела кровь — не моя. Чужая. И где-то глубоко, там, где не слышен голос разума, шевельнулось удовлетворение. Мне понравилось. Эта мысль ударила больнее, чем любой кулак.

Луциан подошёл ближе. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь, от которой по спине пробежал холод.

— Я нужен тебе Джул. Иначе раньше, чем тебя убьёт Совет, ты выпотрошишь пол-Академии.

Он говорил ровно, почти спокойно, но я чувствовала — за этим спокойствием стояла жёсткая, холодная правда. Он не угрожал. Он предупреждал.

По пути в раздевалку я чувствовала на себе взгляды одноклассников. В них не было презрения. В них был страх. Видимо, те шакалы, что сбежали, бросив друга, уже успели всё растрепать.

Амулет остывал. Я машинально коснулась его и замерла — на гладкой поверхности «Сердца Ночи» появилась новая, тонкая, едва заметная трещина. Вторая.

Дрожащими пальцами я заперлась в кабинке, стянула форму и шагнула под ледяные струи душа. Но вода не могла остудить жар под рёбрами.

Когда я вышла, в пустой раздевалке снова повисла тишина. Подошла к раковине, подняла глаза на запотевшее зеркало. Моё отражение — а за ним, на секунду, чей-то смутный силуэт. Я резко обернулась — никого. Только тень от лампы качнулась. Но чувство, что за мной наблюдают, не отпускало. Я поправила полотенце и вышла, даже не вытирая волосы.