Чёрная полоса под смотровой щелью поднимается ещё на палец. Освин захлопывает крышку, чтобы запах не шёл в прачечную, и торопит меня к западной лестнице.

Нижний подвал начинается за дверью, которую я прежде принимала за кладовую угля. Ключ поворачивается со второго раза. За порогом нет ни ламп, ни ровного пола, ни удобных площадок вокруг механизмов. Ступени вырублены прямо в мокром камне. Вода сочится по стене и собирается в борозде под ногами.

Освин спускается первым, держа фонарь ниже колена. Я иду боком, цепляясь за железные скобы. Мокрый фартук тяжелеет, подол уже вымазался в саже, а от хвойного запаха смолы першит в горле.

Перед последним поворотом я кричу Корну, чтобы дверь оставили открытой и каждые несколько минут отвечали сверху. Огонь в подвал не добрался, но тяжёлый запах забивает дыхание раньше дыма. Корн обещает поставить у лестницы человека с верёвкой. Я отказываюсь обвязываться: конец зацепится за колесо. Вместо этого оставляю на каждой площадке по мокрой тряпке. Если придётся выбираться без фонаря, они покажут дорогу на ощупь.

— Не наступайте на светлые плиты, — предупреждает старик. — Под ними трубы к рву. Одна треснула ещё при старом смотрителе.

— Какая? — Я зависаю над светлой плитой, не решаясь закончить шаг.

— Если бы помнил, сказал бы до того, как вы поставили ногу.

Я переступаю через ближайшую плиту. Освин бурчит, что хозяйки прежде сюда не спускались, но выбирает для меня более сухую дорогу, проверяя каждый камень концом лома.

Подвал тянется вдоль западной стены низким сводом. Три железных колеса выступают из кладки на разной высоте. От каждого вниз уходит толстая ось. Под ними сходятся каналы: узкий внутренний несёт смолу из кладовой, второй поворачивает к крепости, третий скрывается в стене и должен вывести поток в сухой ров.

У первого колеса блестит свежая смола. Она уже заполнила каменную чашу и медленно ползёт к борозде, ведущей во внутренний двор.

— С какой стороны открывается отвод?

Освин подносит фонарь к насечке на ступице. Две стрелки почти стёрлись.

— Влево закрываем крепость, вправо открываем ров. Только сначала надо опустить верхнюю заслонку, иначе давление ударит по старой трубе.

— Покажи верхнюю. — Я поднимаю фонарь к своду, отыскивая рычаг среди мокрых выступов.

Старик указывает короткий рычаг под сводом. До него не дотянуться с пола; возле стены лежит гнилой ящик. Ящик ломается под рукой, поэтому мы подкатываем плоский камень. Я встаю на него, Освин держит фонарь и предупреждает, что рычаг пойдёт резко.

Он не идёт совсем. Я обматываю ладони краем фартука, наваливаюсь сильнее. Металл скрипит, сверху сыплется ржавчина. Освин подставляет лом под основание, и мы двигаем рычаг на первую отметку.

В каменной чаше смола перестаёт прибывать.

— Теперь колесо вправо, — Освин хватается за нижнюю спицу. — До красной насечки, не дальше. Если сорвём резьбу, задвижка упадёт в трубу.

Красной насечки я не вижу, пока не стираю с обода грязь. Она находится почти у пола. Нам нужен неполный оборот.

Мы тянем вместе. Колесо отвечает коротким дрожанием и остаётся на месте. Освин переставляет лом между спицами. Я давлю на конец всем весом, он направляет ступицу, чтобы её не перекосило.

Первая спица проходит вниз. За стеной что-то тяжело сдвигается. Вторая идёт легче, и на красной отметке Освин велит остановиться.

Смола в чаше колеблется, затем поворачивает от внутренней борозды к отверстию в стене. Чёрная поверхность опускается. Из глубины доносится глухое журчание — поток уходит по каменной трубе наружу.

Мы не сразу верим, что старый отвод выдержал. Освин держит колесо, а я слежу за трещиной на светлой плите. Сначала по ней выступает вода, затем капли перестают расти. Каменная труба гудит ровно. Я просовываю во внутреннюю борозду деревянную щепку: смола обходит её и уходит к стене, не возвращаясь во двор.

Я открываю маленькую смотровую заслонку. Через неё виден сухой ров за крепостью. По его дну появляется густая тёмная лента и тянется к голому каменному откосу. Люди Дейра заранее отошли выше. Смола не горит, рядом нет ни травы, ни дерева.

— Один, — Освин вытирает лоб рукавом и оставляет на нём чёрную полосу. — Два осталось.

Успех не даёт нам передышки. Во втором канале уже слышен плеск. Я закрываю смотровую заслонку и иду за стариком к следующему колесу.

Здесь свод ниже, приходится пригнуться. Железо покрыто рыхлой рыжей коркой. Освин ударяет по ступице рукоятью лома, и ржавчина осыпается в смолу.

— Это колесо меняли при деде Кайрена, — говорит он. — Потом затопило нижний ряд. С тех пор не трогали.

— Хорошее время проверить, сохранилась ли работа мастера. — Я кладу лом на две спицы.

— Мастер умер лет семьдесят назад. Жаловаться некому, — Освин отвечает, устраиваясь с другой стороны.

Верхний рычаг второй заслонки опускается с третьей попытки. Колесо не двигается. Мы вставляем лом сначала между верхними спицами, потом между нижними. Железо гнётся, ступица остаётся неподвижной.

Освин снимает с пояса маленькую маслёнку. Масло исчезает в щели, смешиваясь с ржавой грязью. Мы ждём ровно столько, сколько нужно, чтобы перевести дыхание, и снова наваливаемся.

Ничего.

Старик сердится на механизм так, словно тот нарушил личное обещание. Встаёт ногой на спицу, хватается за лом обеими руками. Больное колено подводит: Освин резко оседает. Я успеваю подхватить его под плечо и усаживаю на сухой выступ.

— Не сломал? — Я помогаю ему выпрямить ногу на камне.

— Оно давно сломано, просто обычно делает вид, что служит, — Освин растирает колено. — Дайте минуту.

— Минуты нет. Покажи, куда давить, и посиди. — Я забираю у него лом.

Он спорит, но не встаёт. Я переставляю лом, упираюсь сапогом в стену и тяну. Мокрая ткань скользит под ладонями. Железо впивается в плечо, колесо даже не вздрагивает.

Освин велит ослабить нажим и провести лом ниже, почти у самой ступицы. Я подсовываю камень под конец, превращая его в короткий рычаг. Так можно давить всем весом, не выворачивая спицы. Колесо отвечает скрежетом. На мгновение мне кажется, что оно пошло, но двигается только лом: железо прорезает рыхлую ржавчину и соскальзывает. Я ударяюсь коленом о стену, ругаюсь и начинаю снова, прежде чем старик успевает подняться.

Вторая попытка оставляет на ступице светлую царапину. Третья — ничего. Освин пробует раскачать ось короткими ударами, я держу колесо, чтобы оно не приняло удар на одну спицу. Мы работаем медленнее, чем движется смола.

По второму каналу идёт смола. Пока её не видно, зато запах становится плотнее, а в каменной трубе под нами нарастает гул.

— Ступицу перекосило, — Освин освещает соединение. — Нужен человек, который потянет ровно, не рывком. И сильнее нас обоих.

— Корн? — Я прикидываю, пройдёт ли комендант по узкой лестнице с его широкими плечами.

— Он широкоплечий, но эту ржавчину плечи не впечатлят, — Освин отбрасывает пустую маслёнку.

Кайрен мог бы сдвинуть колесо. Он лежит наверху с зашитым плечом и запретом вставать. Я снова берусь за лом, потому что рассчитывать на раненого мужа — плохой порядок, а другого решения пока нет.

Мы меняемся местами. Освин направляет ступицу, я тяну. Потом я держу колесо, он ударяет по оси. Ржавчина сыплется, маслёнка пустеет. Вторая задвижка остаётся закрытой.

Из вентиляционного колодца над нами доносится голос Бессы. Сначала слова тонут в гуле, затем она наклоняется ниже:

— Аделина, он встал! Я же говорила, что вам надо было привязать генерала к тюфяку!

Следом отвечает Кайрен. Голос хриплый, но приближается к решётке.

— Где Лиана?

Бесса замолкает. Я почти вижу, как она выбирает между обещанием не помогать ему вставать и невозможностью солгать в лицо.

— В нижнем подвале, — наконец кричит она. — Под западной стеной. И если вы сейчас туда полезете, я позову лекарку.

— Уже позвали, — отвечает Кайрен. — Где вход?