За окнами завывала сухая предзимняя крупа, укутывая заимку в белый сугробный панцирь, но в горнице стояло ровное, сухое тепло.

Алексей поднялся до рассвета, умылся над липовой раковиной в сенях, наколол березовых плашек и подбросил в печь. Лиска уже хлопотала у стола: ступая легко и уверенно, без малейшей хромоты, она перебирала сушеные коренья, но то и дело тревожно поглядывала на нары у теплой кирпичной стены.

Там, под шерстяным одеялом, Марта металась в неловком, глухом полузабытьи.

Степнячка не поднималась. Она лежала на спине, прижав локти к ребрам, ее широкие бархатные уши страдальчески обвисли, а по сливочным щекам катился мелкий пот. Дышала она часто и натужно, сжимая зубы при каждом вздохе, словно любое движение причиняло невыносимую муку.

Алексей подошел к нарам, опустился на край настила, приложил ладонь к ее лбу:

— Марта? Что стряслось? Ступня ноет?

Девушка с трудом повернула к нему голову. Большие темные глаза были влажными от слез, в них читалась изнурительная боль. Она закусила губу, робко коснулась края лосиного кафтана на груди и еле слышно выдохнула:

— Грудь… Алексей… раскалилась вся. Разопрет сейчас… Сил нет терпеть.

Алексей осторожно прикоснулся к замше кафтана.

Сквозь плотную кожу пробивался сухой, сильный жар. Молочные доли были тугими, твердыми как камень, протоки забились намертво.

Фельдшерский опыт сработал мгновенно.

На невольничьих фермах юга ее держали ради молока, выпаивая пойлом на доннике и ячменной сыворотке, раздаивая по часам. Потом случился побег: четверо суток по стылым болотам, ледяной ветер, чудовищный страх, отсутствие дойки. Молоко застоялось в тканях, протоки свело спазмом. Если не снять застой прямо сейчас, начнется лютый серозный мастит, а следом — нагноение и смертная горячка.

— Чего же ты молчала, глупая? — в голосе Алексея не было упрека, только собранность перед неотложной работой. — Застой у тебя. Ткани горят от распирания, молоко пробиться не может. Терпеть такое нельзя.

— Думала… перегорит само, — виновато прошептала Марта, пряча глаза. — На ферме нас доили на рассвете и на закате, до капли выбирали… А в лесу куда девать? Жжет изнутри, словно кипятка плеснули…

— Никакого «само» тут не бывает. Лиска! — позвал Алексей, поднимаясь на ноги.

Волчица мгновенно оказалась рядом:

— Что нужно, Алексей?

— Деревянный подойник из кладовой. Тот, что почище, ошпарь кипятком. Таз с горячим отваром ромашки и мягкий чистый холст. Быстро.

Лиска метнулась в сени. Алексей тем временем аккуратно распустил кожаную шнуровку на кафтане Марты, раздвинул края мягкой замши, освобождая наболевшую плоть от давящей ткани. Кожа на ней была натянутой, горячей, под ключицами проступила синеватая сетка застойных вен.

Лиска вернулась с парящим тазом и выскобленным липовым ведерком.

— Садись ближе, держи край полотна, — велел Алексей.

Он смочил холщовый рушник в горячем ромашковом настое, отжал и наложил широкий влажный компресс на пылающие доли.

Марта судорожно выдохнула, ее широкие уши вздрогнули, пальцы вцепились в сено. Теплый пар ромашки начал медленно снимать поверхностный спазм кожи.

Сняв полотенце, Алексей смазал ладони каплей топленого сала, чтобы не растереть воспаленную кожу, и опустил руки на основание железы.

— Дыши ровно, Марта. Не зажимайся. Сейчас разомну застойные комки, станет легче.

Он повел ладонями глубоко, зная анатомию: плавными круговыми движениями от ребер к околососковому кружку, без грубости, но с той плотной силой, которая требовалась, чтобы стронуть загустевшую пробку в протоках.

Степнячка зажмурилась, глухо охнула от первого нажатия, но почти сразу ее плечи начали опускаться. Ткани под теплыми, сильными руками лекаря оживали, напряжение спадало.

Алексей аккуратно перехватил сосок пальцами и сделал первое плавное сцеживающее движение вниз.

Раздался щелчок освободившегося протока, и в чистое деревянное дно ведерка с упругим звоном ударила тугая белая струя.

Следом пошла вторая.

Звон липового донца сменился мягким шипением прибывающей пены. Молоко пошло щедро, ровно — густое, пахнущее сладким клевером и парным теплом.

С каждым новым движением рук Алексея режущая боль в груди Марты угасала. Каменная твердость уступала место естественной мягкости, дыхание выравнивалось.

Глаза девушки приоткрылись. По щекам ее текли тихие слезы — слезы долгожданного телесного облегчения. Она бессильно уронила голову на настил, ее хвост с кисточкой слабо качнулся по одеялу, а из груди вырвался глубокий, чисто коровий, умиротворенный вздох:

— Му-у-у… Легко-то как…

Освободив одну сторону, Алексей перешел ко второй, аккуратно сняв жар и там. Ведерко наполнилось почти до половины плотным молоком под высокой шапкой белой пены.

Когда все было кончено, Алексей отер кожу Марты сухим холстом и запахнул края ее кафтана, завязав шнурок свободно.

Марта лежала тихая, бледность сошла с ее лица, сменившись мягким румянцем. Она медленно подняла руку, коснулась шершавых пальцев Алексея и с глубокой нежностью произнесла:

— Спасибо тебе… Хозяин очага. Спас меня от муки.

Лиска стояла рядом, зачарованно глядя в ведро. Она осторожно макнула палец в белую пену, облизала и округлила глаза:

— Сладкое… Густое какое. Алексей, это пить можно?

— Не просто можно, а нужно, — Алексей улыбнулся, зачерпнул глиняную кружку свежего удоя и протянул волчице. — Пей. Тут сила для костей и мышц. А остальное процедим через холст, поставим в крынке в сени. К вечеру сливки отстоятся, собьем масло к каше.

Лиска с жадным удовольствием выпила теплое молоко, облизав белые следы на губах, а Марта на нарах свернулась калачиком, положив щеку на ладонь, и мирно задремала под убаюкивающий шум метели за окном.

Метель затихла к полудню, оставив за порогом ослепительную, искрящуюся на морозном солнце белизну. Сугробы легли вровень с нижними венцами сруба, но новая земляная завалинка держала оборону намертво: в избе стояло ровное, сухое тепло.

Алексей вернулся со двора, занеся в сени охапку березовых поленьев.

Ступня Марты после дренажа затянулась чистым рубцом — воспаление ушло, и степнячка сегодня впервые встала на обе ноги. Двигалась она не спеша, с плавной грацией рослых степных женщин: ступала мягко, покачивая бедрами, ее лосиный кафтан подчеркивал статный силуэт, а шелковистая кисточка хвоста спокойно скользила вдоль подола.

Но в поведении ее появилась новая перемена.

Рабская покорность уступила место глубокой женской заботе. Марта больше не жалась к печному углу. Ее большие карие глаза неотрывно следили за каждым шагом Алексея, а широкие бархатные уши разворачивались всякий раз, когда он подавал голос.

Когда Алексей сбросил кафтан и подошел к рукомойнику смыть сосновую труху с ладоней, Марта уже стояла рядом.

Она бесшумно сняла с кованого крюка чистый льняной узорный рушник, подошла сзади и замерла, опустив голову. От нее веяло свежим теплом, парным молоком и сладковатым ароматом сушеного донника.

Алексей вымыл руки, повернулся — и чуть не уткнулся носом в ее пышное плечо: Марта была рослой, доставая макушкой ему аккурат до подбородка.

Она не отступила. Напротив — круглые щеки залил застенчивый румянец, бархатные уши смущенно опустились, но руки не дрогнули. Она сама, медленно и бережно, принялась вытирать его широкие мозолистые ладони рушником, промокая каждый палец с благоговейной нежностью.

— Я сама, Алексей… — прошептала она низким голосом, не поднимая длинных ресниц. — У тебя руки натруженные. Топор, железо, кости… Дай я похожу за тобой.

Закончив с ладонями, она не отошла. Ее теплая рука скользнула к его шее. Марта осторожно смахнула соринку с его расстегнутого льняного ворота, поправила полотно на плечах, и пальцы ее на миг задержались на ключице — прямо возле того места, где под кожей темнела свежая волчья отметина от зубов Лиски.

Марта не рассердилась. Она лишь протяжно выдохнула, подалась всем своим статным станом вперед и ласково прижалась щекой к его груди, обхватив руками поясницу.

Это было чистое проявление верности: она словно отдавала ему свой вес, греясь о его силу, и в груди ее зародился бархатный рокот:

— Му-у-у… Теплый ты. Надежный, как каменная гора.

Алексей замер, чувствуя, как мягкость ее тела наполняет сени пьянящим покоем. Он поднял руку и ласково провел ладонью по ее густым волосам, коснувшись гладкого рога. Марта сладко зажмурилась, кончик ее уха мазнул по его подбородку.

Лиска в этот момент сидела на лавке в горнице, смазывая жиром новые войлочные чуни.

Услышав этот тихий рокот из сеней, волчица мгновенно вскинула голову. Ее пепельные уши встали торчком, янтарные глаза сузились, а хвост нервно хлестнул по половице.

Она бесшумно поднялась на ноги, сделала три упругих шага к порогу и замерла в проеме, уперев руки в бока.

Картина перед ней открылась недвусмысленная: рослая коровница буквально таяла в объятиях Алексея, положив голову ему на ключицу.

Дикая кровь на секунду всколыхнулась в груди волчицы: Лиска прищурилась, верхняя губа чуть дрогнула, приоткрывая кончик клыка. Но следом она увидела глаза Марты — кроткие, преданные, лишенные лукавства. В них было лишь желание согреть того, кто спас их обеих.

Ревность уступила место закону стаи, где каждый знает свое место у костра.

Лиска фыркнула, скрестила руки на груди и с хозяйской усмешкой шагнула в сени:

— Ишь, привалилась, соня степная. Алексей только с холода зашел, а ты его в угол зажала. Работать кто станет? Каша на шестке преет, молоко отстоялось!

Марта неохотно оторвала голову от груди Алексея, оглянулась на Лиску и ласково улыбнулась. Ее хвост с кисточкой дружелюбно качнулся:

— Я кашу уже сдобрила, Лиска. Сняла сливки утренние, густые… Сама ложку в чугунок опустила. И хлеб подогрела.

Она снова повернулась к Алексею, взяла его за руку обеими ладонями и потянула в горницу:

— Пойдем, хозяин. Сливки сладкие, парные. Я для тебя самый жирный край приберегла.

За столом Марта ухаживала за ним сама: подвигала деревянную миску с горячей ячменной кашей, щедро залитой золотистыми сливками, выбирала румяный ломоть пшеничного хлеба и подносила кружку с молоком.

А Лиска, не желая уступать ни пяди своего права, уселась по левую руку от Алексея, вплотную прижалась бедром к его ноге и, закинув пушистый хвост ему на колени, довольно прищурилась, слизывая пенку с губы.

В горнице стоял дух свежего хлеба, топленого молока и тихого согласия.

В субботний полдень у калитки зазвенели кованые бубенцы на сбруе.

Во двор заимки въехали широкие розвальни, запряженные вороным Вороном. Битюг ступал уверенно, копыто его было чисто зачищено и не хромало, а правил санями сам кузнец Сидор — в расстегнутом полушубке, с широкой ухмылкой в бороде. На сене лежала добрая вязанка березовых и дубовых веников.

— Эй, хозяин! — громыхнул кузнец на всю округу, осаживая коня. — Выходи на крыльцо!

Алексей вышел в сени:

— Чего разорался, Сидор? Кузню спалил?

— Сам ты спалил! Суббота в Белоречье, Николаич! — Сидор спрыгнул с саней. — Своей-то баньки у тебя пока нет, дед Тихон только по-черному мылся, да и та развалилась. А у меня с утра березой каменка калится! Камни вишневым огнем горят, пар встал — топор вешай! Мужики уже у предбанника толкутся. Собирай портки чистые, поехали кости греть!

Марта вынесла из горницы льняную рубаху, портки и широкий рушник. Она подала сверток Алексею обеими руками, опустив глаза с кроткой заботой:

— Попарься, хозяин. Спину погрей. Мы с Лиской ужин сладим.

— Вот это порядок, — одобрительно крякнул Сидор. — Бабы справные, в избе дух сытый. Садись в розвальни, Николаич, пока пар не ушел!

Баня у кузнеца стояла на самом берегу запруды — срубленная из лиственничного кругляка в два обхвата, с низкой дверью на кованых крючьях и толстым слоем мха в пазах. Из деревянной трубы валил густой березовый дым, пахнущий дегтем, пареной мятой и раскаленным камнем.

В предбаннике Алексея встретили по-свойски.

Там уже сидели мельник Панкрат, староста Корней и дед Лука-пасечник, щеголявший абсолютно прямой спиной. На лавке стояли три глиняных кувшина с ледяным ячменным квасом, сдобренным хреном и мятой.

— А вот и лекарь наш! — весело пробасил Панкрат. — Заходи, Николаич! В бане господ нет, скидывай порты!

Сбросив одежду, мужики шагнули в парилку.

Жар ударил в грудь сразу — плотный, сухой, обжигающий ноздри. На массивной каменке темно-красным светом тлели валуны.

Сидор зачерпнул из шайки ковш горячего настоя полыни с чабрецом и с шипением плеснул на камни.

Каменка отозвалась глухим треском. Белый сухой пар клубами метнулся под потолок, опустился на полки.

— Поддай, Сидор! Не жалей! — крякнул дед Лука, первым взлетая на верхний полок с ловкостью хорька.

Алексей поднялся следом, лег на горячие осиновые доски. По телу покатились крупные струи пота, смывая усталость, въевшуюся копоть, смолу и дорожную пыль.

Кузнец взял два раскидистых березовых веника, обмакнул в кипяток и пошел охаживать Алексея по спине — размеренно, мощно, с оттяжкой:

— Вот тебе за корову Матрёнину! Вот за Ворона моего! А вот чтоб руки не ныли, когда топор держишь!

Листья хлестали с плотным шелестом. Алексей шумно выдыхал через нос, чувствуя, как уходит напряжение из плеч и поясницы.

А потом мужики вывалились в предбанник — красные, пышущие паром на мороз, и Сидор щедро разлил по деревянным кружкам ледяной резкий квас.

Панкрат жадно отпил, покосился на спину Алексея и вдруг усмехнулся, толкнув кузнеца локтем:

— Слышь, Сидор… А погляди-ка на нашего лекаря. На ключице-то след аккуратный, зубки мелкие, острые. А на лопатках — полосы от коготков. Ишь ты! Бабы-то языками чесали, а оно вон как обернулось!

Мужики дружно грохнули смехом. Даже старый Корней осклабился в усы, пустив дым из трубки:

— Завидуй молча, Панкрат. У тебя на нарах только кот блохастый спит, а у Николаича — полный комплект. Волчица за ним по пятам ходит. А коровница какова? Вчерась шкуры лосиные Савва принес, так она из них такое платье справила — боярыня, чисто боярыня!

Алексей отпил кваса и спокойно усмехнулся:

— Зубы острые, это верно. Зато в доме мир, тепло и каша на столе.

— И то правда, — посерьезнел Сидор, опустив пудовые кулаки на колени. — Мы ж не дураки, Николаич. Понимаем: бабы у тебя не простые. С юга бежали, через кровь и железо прошли. Корней сказывал — приказчик баронский через неделю нагрянет с податью.

Староста кивнул, лицо старика стало жестким:

— Ты, Николаич, за девок не бойся. Бумага у меня в сундуке лежит с сургучной печатью. Я их обеих записал: Марта — помощница по скоту, Лиска — сирота при лазарете. Баронскому крючкотвору рот заткнем серебром и медом, он и носа на заимку не сунет. А сунется — Панкрат ему муку придержит, Сидор лемеха не скует, а я недоимку насчитаю. Мы своих людей чужим собакам не отдаем. Ты для Белоречья сделал больше, чем господские лекари за десять лет.

— Истинно, — Панкрат стукнул кружкой о стол. — Ты нам волов правишь, детей от хвори спасаешь. Мы за тебя всей волостью встанем. А насчет баньки твоей… По первому санному пути мы с мужиками в бор сходим. Завалим добрый десяток лиственниц, приволочем на санях к твоему ручью. В четыре топора за три дня тебе собственную баню срубим! Каменку я сам выложу. Не дело лекарю по чужим дворам мыться.

— По рукам, мужики, — Алексей поднял кружку. — С меня — стол и навар, с вас — топоры. Сочтемся.

Они парились еще дважды, выбегая распаренными телами прямо в сугроб у запруды и с гиканьем бросаясь в ледяную пыль.

Домой на заимку Алексей возвращался в сумерках.

Мороз крепчал, снег звонко скрипел под подошвами новых чуней. Тело звенело легкостью, а в руке покачивался узелок с солеными рыжиками от Панкрата.

Усадьба Тихона встретила его приветливым светом. Из трубы вился ровный дымок.

На крыльцо выбежала Лиска, уловила свежий дух березового веника и радостно заурчала, уткнувшись носом в его плечо. В дверях стояла Марта, ласково улыбаясь и держа глиняный кувшин с молоком.

Алексей перешагнул порог, задвинул массивный дубовый засов и улыбнулся в усы.

Мороз за ночь сковал реку стеклом, заперев быстрину запруды под ледяную броню. Воздух звенел сухо и чисто.

В горнице пахло свежим хлебом, теплой золой и сливками.

Алексей проснулся с ясной головой. Марта и Лиска уже хлопотали у печи: волчица подбрасывала еловые щепки в печь, а степнячка принесла широкий глиняный кувшин.

Сверху на молоке отстоялся пласт плотных, сладких сливок толщиной добрых в три пальца — ложка в них стояла прямо.

— Ну-ка, Марта, придержи кувшин, — Алексей достал из чулана узкий березовый бочонок-пахталку.

Бочонок был ладный, стянутый черемуховыми обручами. К нему Алексей еще до бани выстругал из сухого ясеня шток с крестовиной на конце, в которой провертел напарьем дюжину отверстий, чтоб сбивать сливки в зерно.

Они сняли деревянной ложкой густые сливки, выложили в пахталку, прикрыли крышкой с отверстием.

— Давай, Марта. Твоя порода, твоя и работа, — Алексей пододвинул бочонок ближе к нарам. — Двигай шток вверх-вниз. Ровно, без рывков.

Девушка села на лавку, положила сильные ладони на ясеневую рукоять. Бархатные уши чуть дрогнули, кисточка хвоста легла на колено.

Работа пошла со звонким чпоканьем: шлеп-шлеп-шлеп.

Марта двигала поршень своими статными плечами неутомимо и плавно. Сливки густели, сопротивляясь крестовине. Спустя двадцать минут размеренного труда глухой плеск сменился вязким, плотным шорохом: масло сбилось, отскочило от пахты.

Алексей снял крышку.

Внутри, плавая в белесой мутной пахте, колыхался ядреный ком золотистого масла величиной с человеческую голову.

— Ай да работница, — Алексей одобрительно кивнул, доставая деревянные лопатки.

Он вынул масляный ком, переложил в чашу с ледяной колодезной водой, принялся отжимать остатки сыворотки. Масло становилось плотным, гладким, словно кусок воска. Алексей бросил щепоть серой соли, вымесил лопатками и плотно умял золотую массу в поливной горшок, залив рассолом для долгого хранения.

Лиска тем временем макнула ломоть горячей лепешки в свежее масло, откусила — и янтарные глаза ее вспыхнули восторгом. Она прикрыла рот ладонью, довольно заурчала и сунула кусок Марте:

— Ешь, коровушка! Сладкое какое, на языке тает!

Марта осторожно приняла угощение, слизнула крошки широким розовым языком, ее глаза увлажнились тихим счастьем. В доме появился собственный жир, собственная сытость.

Но мирный труд прервал топот на крыльце.

Дверь в сени распахнулась с грохотом, впуская клубы пара, и на пороге появился Микитка. Парень был в расстегнутом полушубке, без шапки, в глазах стоял неподдельный ужас:

— Дядька лекарь! Николаич! Беги скорее к Матрёне! Помирает Пеструха! Родить не может!

Алексей мгновенно отложил лопатку, вытер руки рушником:

— Спокойно, парень. Дыши. Что с коровой?

— С полуночи мучается! Пузырь лопнул, схватки идут, а теленка нет! Бабка Акулина кричит — морда наружу пошла, а ноги подогнуты! Заворот головы! Мужики веревки тащат, хотят к телеге привязать да силой рвать, пока не сдохла!

— Дураки безголовые! — рявкнул Алексей, и в голосе прорезалась командирская ярость. — Силой дернут — матку разорвут и таз сломают, обеих уложат!

Он развернулся к полкам лазарета:

— Лиска, сумку держи! Веревки акушерские — две льняные петли. Бутыль с льняным ослизлым отваром для смазки, кусок мыла и флакон с дегтем! Шевелись!

Лиска за секунду собрала инструмент. Алексей накинул кафтан, сунул ноги в чуни и выбежал со двора, припустив за Микиткой по заснеженной колее.

Во дворе Матрёны стоял бабий вой и мужицкий гомон.

Возле низкого хлева толпились Сидор, староста Корней и трое мужиков с топорами и пудовой веревкой. Из хлева доносился надсадный, угасающий стон. На навозной куче сидела бабка Акулина в черном платке и истово крестилась:

— Не жилец кормилица! Бесы в утробу сели! Резать надо, пока кровь теплая, шкуру хоть спасем!

— Топоры убрали! — Алексей влетел в хлев, растолкав мужиков плечами.

В полумраке стоял густой, едкий дух прелого навоза, крови и околоплодных вод. Пеструха лежала на правом боку на мокрой соломе. Бока судорожно вздымались, глаза остекленели, изо рта валила пена, а из родовых путей торчали только кончики синюшных копытцев передних ног.

— Веревку брось, Сидор, — Алексей сбросил кафтан, остался в одной рубахе, закатав рукава до плеч. — Корней, таз горячей воды сюда! И фонарь держите вдвоем, чтоб светло было!

Он щедро намылил руки щелоком, обмыл наружные пути коровы настоем ромашки, а затем обильно залил внутрь скользкий льняной отвар.

— Держи голову корове, Сидор. Наваливайся, чтоб не дергалась.

Алексей опустился на колени в солому, сжал ладонь лодочкой и плавно, преодолевая сопротивление потуг, ввел руку глубоко внутрь родового канала.

Картина открылась ясная и опасная. Никаких бесов: телок шел передними ножками, но голова плода при входе в таз подвернулась вбок и назад, уткнувшись затылком в лонное сращение матери. Каждый раз, когда матка сокращалась, плечи плода вбивало в костяное кольцо, а загнутая шея намертво клинило выход.

Потяни мужики веревкой — свернули бы шею теленку и проломили таз корове.

— Тихо, Пеструха, тихо, милая… — Алексей прижался плечом к крупу коровы, закрыл глаза, работая чуткими пальцами вслепую.

Схватки шли одна за другой, сжимая руку, как прессом, пальцы немели, но он ждал паузы.

Едва матка расслабилась, Алексей навалился корпусом и мощным толчком ладони отодвинул туловище плода обратно вглубь брюшной полости, освобождая мертвое пространство таза.

Пальцы нащупали затылок теленка, соскользнули на глазницы и верхнюю челюсть.

— Ну-ка, парень, выправляйся…

Уверенным движением кисти он развернул голову плода, выводя мордочку строго между передних ножек, положив подбородок на путовые суставы. Плод встал в головное предлежание.

— Лиска, петли подай!

Волчица ловко сунула ему в руку мягкие льняные тесемки. Алексей накинул петли на путовые суставы ножек чуть выше копытцев:

— Сидор, Корней, берите концы! Тянуть только по команде! Не вверх, не прямо — строго вниз, к скакательным суставам коровы! По дуге!

Пеструха натужно застонала, живот пошел мощной схваткой.

— Пошла потуга! Тяни, плавно, разом!

Мужики навалились всем весом. Склизкие от льняного отвара ножки продвинулись вперед. Следом показалась мокрая мордочка с прижатыми ушами.

— Стой! Передых! — гаркнул Алексей, очищая ноздри и рот теленка от слизи прямо на весу. — Еще схватка! Налегли!

Мужики потянули снова. Раздался громкий влажный хлопок — и крупный рыже-пегий бычок в клубах горячего пара выскользнул на солому прямо в руки Алексея.

Телок не дышал.

Алексей мгновенно перехватил его за задние ноги, приподнял вниз головой, вытряхивая слизь из дыхала, засунул два пальца в глотку, освобождая гортань, и с силой потер ребра теленка пучком жесткой соломы.

Бычок судорожно вздрогнул. Из влажных ноздрей вылетел сгусток пены, телок кашлянул, шумно втянул морозный воздух и издал тонкое:

— Мэ-э-э!

Пеструха в закутке со стоном повернула голову, увидела живой мокрый комок, облегченно выдохнула и принялась жадно вылизывать своего первенца.

В хлеву повисла тишина.

Мужики стояли с опущенными веревками, сипло переводя дух. Сидор вытер рукавом залитые потом глаза, Корней Тимофеевич медленно снял шапку, глядя на живого бычка, как на чудо.

А в дверях стояла бабка Акулина. Старая знахарка смотрела на спокойного, окровавленного по локоть Алексея, потом на живую корову… и вдруг истово, низко поклонилась ему в самый навозный порог:

— Прости меня, батюшка лекарь… Темная я баба, дура старая… Истинно золотые у тебя руки.

— Встань, Акулина, не позорься, — Алексей устало усмехнулся, принимая чистый рушник из рук Лиски. — Наука это, а не божье дело. Руки мыть надо перед родами, да положение плода выправлять, а не веревками рвать наобум. Матрёна, напои корову теплой водой с солью и ложкой муки. До вечера не трогать. Бычок крепкий, жить будет.