28 апреля 1894 года. Санкт-Петербург

Прием завершился ближе к утру.

Мы с Консуэло даже потанцевали немного, что позволило ее чуток потискать. А физический контакт он всегда хорош и заменяет многие часы бесед любой увлекательности.

Взял за талию.

Прижал к себе.

Взглянул прямо в глаза с однозначным желанием.

Прошептал на ушко несколько ласковых слов. Прямо во время танца. Где вел ее уверенно и твердо, реализуя преимущество в силе.

И… да и все.

Уже этого хватило, чтобы настроить ее ко мне куда мягче и с большей заинтересованностью. Открывая возможность для приятного разговора по душам. Пробиваясь через ее холодок и настороженность.

Очень полезный разговор.

Я бы даже сказал — ключевой. Ибо я сумел вычленить главное — ее зацепили мои слова про небо. А человек, который идет туда — в ту неосвоенную стихию, вызывал у нее восторг и… вожделение. То есть, девочка-то оказалась тем еще романтиком. Но с характером. Что меня особенно удивило. Она умело его маскировала, но явно пошла этим своим качеством в маму, которая давила ее сейчас, подавляя, что паровой каток. Консуэло же… она была еще слишком юна и просто не уверена в своих силах.

Пока.

Но с годами развернется и составит немалую конкуренцию Марии Федоровне. Впрочем, это и неплохо. Я-то отлично понимал, что моя личность тут, в теле Георгия — гостевая. И генетически никак не связана с носителем. Поэтому такая женщина выглядела достаточно выигрышным решением для будущих наследников…

Пора было ехать в Гатчину.

Императорского гаража, очевидным образом, не хватало для того, чтобы перевести всех гостей. И подключался я. Не на поезде же их везти в самом деле?

Если честно — я бы еще поспал.

Устал вчера как собака. Психологически в первую очередь. Еще и наваждение то меня немало напрягло. Все равно серьезный разговор намечался на вечер. И мои люди успели бы без меня обернуться и всех перебросить. Но Консуэло попросилась ехать со мной в автомобиле, узнав, что я сам вожу. А терять лишний способ для сближения я не хотел.

Так что…

Вышел из дворца.

И почти сразу заметил прохожего, что стоял на набережной. С виду — обычный человек среднего достатка с кофром. В сочетании с красными глазами человека, который давно не спал это создавало образ медика, возвращавшегося с дежурства или ночного вызова.

Мои ребята и не отреагировали на него.

Стоит и стоит.

Но я его узнал… это был лорд Розбери.

Тот меня тоже приметил и чуть покачнувшись, пошел ко мне прямой походкой. Охрана дернулась, но я остановил ее жестом.

Тридцать шагов.

Двадцать.

И тут я заметил — глаза, как у наркомана и шепчет что-то.

— Придурок, — спросил я его по-английски. — Ты что тут делаешь?

Он же замахнулся кофром, намереваясь его кинуть в меня, стал громко декламировать «Отче наш». Ну и я и выстрелил, на автомате выхватив револьвер. В кофр.

БАБАХ!