18 апреля 1893 года. Санкт-Петербург

Георгий Мартынович Лианозов выбрал из экипажа, поправил цилиндр и тяжело вздохнул.

Перед ним стоял особняк Нобелей на Самсониевской набережной.

Лаконичный.

Скучный.

Но практичный.

Кто-то бы даже сказал убогий и безвкусный, но не Лианозов. Ссориться по таким пустякам с одним из самых активных и деятельных заводчиков России он не собирался. Более того, он прибыл с миссией особой важности: найти способ переубедить великого князя в его подозрениях. Потому как союз этих двух людей казался ему чем-то настолько естественным и удачным, что за него стоило бы побороться. Особенно осознавая — если что — эти два могучих жеребца и его самого вывезут, и не только его. Главное — примирить…

— Георгий Мартынович! Дорогой! — Эммануил Нобель сам вышел встречать гостя в холл. — Какой молодец, что зашли! Вы надолго в столице?

— Эммануил Людвигович, — Лианозов раскрыл объятия. — Дела-дела. Все бегаю. Суечусь. Послезавтра еду в Нижний. А вы, как я погляжу, все хорошеете. Питерский климат вам пошел определенно на пользу.

— Льстите и не краснеете, — рассмеялся Нобель. — Я третью неделю кашляю, словно старый паровоз. Впрочем, врачи говорят — ничего страшного. Обычная столичная хворь. Здесь, порой, мне кажется, кашляют все.

— Болота, — пожал плечами Лианозов. — Петр Великий был большим затейником.

— И не говорите… — согласился Нобель, слегка кашлянув в кулак.

Хозяин дома был человеком примечательным.

Его добродушное лицо и мягкие манеры располагали к себе и вводили в заблуждение. После смерти отца он уже несколько лет тащил на своем горбу всю промышленную империю Нобелей в России. И недурно тащил. Даже дядя Альфред, который поначалу его критиковал, стал нахваливать.

Злые языки шептались, что он слишком молод или мягок, что дядюшка из Парижа им крутит как своим управляющим, а родня только и ждет, когда он продаст русское дело, выводя капиталы в тихую Швецию. Но на то они и злые языки, чтобы болтать всякое. Лианозова же пугало иное — великому князю Георгию Александровичу сведения предоставила полиция и жандармерия, как он сам сказывал. А это заставляло задумать. Ведь дыма без огня не бывает…

— Прошу, — широким жестом пригласил Нобель гостя за стол, когда они вошли в столовую. — Чем бог послал, как говорится.

Стол не ломился от яств, но был подчеркнуто дорогим. Нобель прекрасно знал о том, что во дворце Георгия Александровича прошло несколько встреч разных промышленников. Довольно легко их увязал между собой по обрывкам информации. И когда Лианозов, его старый знакомый, явно крутившийся вокруг «дикого князя», написал о желании повидаться, крайне оживился. Его чутье подсказывало: заваривается что-то очень большое и интересное…

Выпили немного коньяка.

Заговорили о пустяках. О навигации, о ценах на керосин, о сплетнях самого разного пошиба: кто на ком женился, кто разорился, кто застрелился и так далее…

— Как вам последняя выходка генерал-адмирала?

— Признаться, за его парижскими похождениями не слежу. Опять заснул на какой-то танцовщице, придавив ее своими телесами?

— Эммануил Людвигович, — с наигранным осуждением покачал головой Лианозов. — Как же так? Наш боров, как его величают за глаза уже повсеместно, особым приказом перевел мужа бывшей любовницы Георгия Александровича так, чтобы они оказались сослуживцами. Ну и дама на глазах мелькала.

— Вот те раз! — ахнул Нобель.

— А она, по слухам, вышла замуж, уже будучи беременной.

— От великого князя?

— Разумеется. Родственница Гукасова Павла Осиповича. Да-с. Она Георгия Александровича с ним и познакомила.

— Ну надо же. — Покачал головой Нобель. — И кого родила?

— К счастью, дочку. С ней попроще будет дела уладить.

— Пожалуй. А что Георгий Александрович?

— Выказывает удивительную выдержку. Общается ровно. Разве что, когда в гости к тому своему новому сослуживцу идет, обязательно ребенку подарок несет. Но это можно и как обычную вежливость трактовать.

— А вы видели ребенка? На кого похожа девочка?

— Увы, — развел руками Лианозов. — Да и маленькая она еще.

— Ну, за детей! — произнес Эммануил тост, и они выпили по рюмочке коньяка.

Чинно закусили.

А Нобель в этом деле охотно бы мог подменить профессора Преображенского из «Собачьего сердца». Закуску ценил и любил. Впрочем, для состоятельных людей эпохи это было скорее нормой. И профессор передавался Булгаковым как осколок прошлого, в том числе и через эту черту.

Пожевали.

Помолчали.

И Лианозов начал плавно смещать к интересующей его теме:

— Эммануил Людвигович, а скажите мне… хм… Вы ведь следите за тем, что наш юный великий князь делает?

— За Георгием Александровичем? — Нобель удивленно поднял бровь. — Помилуйте, за его похождениями следит добрая половина империи, а вторая половина — делает вид, что ей неинтересно, но очень внимательно слушает. Чего стоит только его выходка с Гиппиус? Взял и забрал жену у мужа прямо с прогулки, да повез в номера. Да, муж не работник и борозды не вспашет, но хоть какие-то приличия соблюдали. Да-с. А этот скандал с той молодой бомбисткой?

— С Крупской?

— Может быть. Я совершенно не запомнил, как ее зовут. Это ведь выходка похлеще будет! Злые языки поговаривают, что наш великий князь не разменивается на мелочи. И то упадок… хм… сношает, то революцию.

— Будем надеяться на то, что наши гусары не воспримут это, как руководство как вызов. — улыбнулся Лианозов.

— Ну что вы? Это же перебор даже для них. — хохотнул Нобель.

— Какое обидное поражение! Морской офицер перещеголял в любовных похождениях наших кавалеристов! Как им теперь своим коням в глаза смотреть?

— Побойтесь бога, Георгий Мартынович! Все эти социалистки — жуть какие страшны и занудные. Что им с ними делать?

— Как будто с поэтессами и актрисами нужно делать что-то иное. — фыркнул Лианозов. — Что же до красоты, то вы рассуждаете так, словно гусары во все эти похождения трезвыми ходят.

— Боже… — рассмеялся Эммануил. — Я непременно это передам знакомым гусарам.

— Они же меня зарубят! — наигранно всплеснул руками Лианозов.

— Что вы? Никаких имен! Просто как слухи. Скажу, что над ними уже в столице насмехаются, дескать, слабы — уступили какому-то морскому лейтенанту.

— Бедные бомбистки, — покачал головой Георгий Мартынович.

— Ничего-ничего. Это дело намного более приятное и естественное дело, нежели устои подрывать.

— Что да, то да. — кивнул Лианозов. — Как пошутил Георгий Александрович, им можно повязывать красные косынки и просить скандировать в процессе что-то в духе «Liberté, Égalité, Fraternité[1]» вместо стонов.

— А он затейник!

— Умеет жить! — хохотнул Лианозов. — Впрочем, это он скорее шутил, выдавая вредный совет за рекомендацию.

— Слушайте, вы же хорошо знакомы с великим князем. Может быть, вы откроете эту завесу тайны?

— Какую же?

— Стихи, которые опубликовала Гиппиус. Это ведь совсем на нее не похоже. Да и ни на кого из старых, известных поэтов. Неужели их писал сам Георгий Александрович?

— Эммануил Людвигович, стихи — это пена, — отмахнулся Лианозов. — А под пеной — пиво. И оно, я скажу вам, весьма крепкое. Скорее даже крепленое.

— Даже так?

— Вы что-нибудь слышали про Саратов и наш к нему интерес?

— Наш? — хмыкнул Нобель.

Лианозов неопределенно пожал плечами и улыбнулся, говоря этим даже больше, чем можно было выразить словами.

— Кое-что слышал. — осторожно произнес Эммануил. — Затеваете там заводик поставить? Полагаю, керосиновый. Так?

— Керосиновый заводик, — медленно повторил Лианозов, а потом подался вперед и уже тише продолжил: — Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, затевается не заводик. Затевается дело такого масштаба и дерзости, что и не пересказать. Под него уже набежало два миллиона рублей до того, как первый камень положили.

— Зачем столько? — несколько удивился Нобель.

— Первая очередь переработки — миллион пудов нефти. С перспективой до десяти. Причем не далекой.

Эммануил нервно сглотнул.

— И куда это все продавать? Великий князь — человек молодой и может не понимать, но вы… столько просто не купят.

— Все верно. Сейчас не купят.

— Сейчас? Вы что-то знаете?

— Ну это же все на виду, Эммануил Людвигович. Видели самобеглую коляску великого князя? Это, как он сам выражается, поповозка — для перемещения собственной попы по дорогам. Но и их уже готовят к запуску в серийное производство. Путиловский завод и завод Яковлева будут делать всю начинку, а экипажная мастерская Френзе — собирать их и клеить корпуса из фанеры. Да еще одну велосипедную мастерскую к делу пристроили. Там сейчас осваивают новые колеса с пневматическими шинами нового строя — им боковые стенки как-то укрепляют. Зачем не спрашивайте. Как тоже. Я особенно не интересовался.

— И сколько? Сколько он планирует их выпускать? Этих поповозок.

— Поначалу будут по десять автомобилей в месяц делать.

— Как-как? Автомобилей?

— Он сам их так называет. Поповозка же шутка.

— Я погляжу — его хлебом не корми дай пошутить.

— И не говорите. Он порой бывает остер на язык — не пересказать. Но метко бьет словом. Что опытный егерь. Из-за чего — хоть стой, хоть падай. Так вот — автомобили. Их он собирается делать по десятку в месяц. Для начала, так как спроса особого нет. Их станут дарить высокопоставленным чиновникам, чтобы те катались и увлекали остальных.

— Ну… — пожал плечами Нобель. — Это ничтожно мало чтобы повлиять на продажи.

— Все так. Но повторюсь — это поповозки. Впрочем, и на них можно от Георгиевского дворца до Гатчины за два-три часа доехать. С относительным комфортом. А потом обратно. Главная же ценность не в них. Они первый шаг. Сейчас Георгий Александрович и собранный им коллектив инженеров работает над дешевым грузовым автомобилем. Чтобы мог быстро перевозить грузы, как две-три телеги.

— Две-три телеги… — медленно повторил Нобель, прикидывая, где это могло бы пригодиться.

— Представьте. Человек покупает такой грузовик и может за один лишь световой день сделать три ходки из столицы в Гатчину, перевезя грузов, словно шесть телег или больше. И на следующий день тоже. Отдыхать автомобилю как лошадям не нужно. И прокорм им тоже не нужен, когда они стоят без дела. Сплошная выгода. И Георгий Александрович хочет сделать такой грузовик еще и дешевым. Максимально дешевым, чтобы их могли купить как можно больше дельцов по всей стране. И ездить они будут на бензине. Понимаете?

— Хм. Понимаю, — кивнул Эммануил. — Но это только бензин.

— У него ВОТ такая программа моторизации России, — развел руками Лианозов. — Которая целиком и полностью завязана на нефти. Да и вообще — он считает, что будущее без моторизации и электрификации невозможно.

Нобель молча кивнул.

Спорить с этой максимой он не собирался.

Где-то с минуту думал, глядя в пустоту, а потом спросил:

— Почему Саратов? Баку же ближе к нефти.

— Три причины. Первая — Баку — это окраина. И в случае войны она может быть утрачена. Добыча пусть будет там, где есть нефть — ничего с этим не поделать. А вот переработку лучше держать в безопасном и удобном месте.

— Странно, но ладно. — пожал плечами Эммануил. — А вторая причина?

— Логистика. Саратов стоит еще на большой воде, и можно танкерами возить нефть от Баку до него с минимальными издержками. Сам же город очень удобен — от него расходится сеть железных дорог во все стороны. Готовые продукты перегонки танкерами возить неудобно. Их лучше по железной дороге переправлять. Из Баку это сложнее и дороже, чем из Саратова. Мы посидели — посчитали. Оказалось, что да — заметно удобнее из Саратова работать. Лучше бы, конечно, из Нижнего, но тут третий фактор сказывается. Газ.

— Какое еще газ?

— Под Саратовом есть месторождение природного газа. А это очень дешевое и легкодоступное топливо для перегонки нефти. То есть, совокупно перевезти танкерами нефть в Саратов, перегнать ее там, и цистернами по железной дороге отправить до покупателей, будет заметно выгоднее, чем проворачивать все то же самое, но из Баку.

— Это… занятно, — нехотя кивнул Нобель. — Про газ это точно?

— Павел Осипович оплатил маленькую экспедицию, которая смогла найти и застолбить за ним то месторождение. Он сейчас его без лишнего шума оформляет.

— У нефти много отходов. Вы уверен, что правильно все посчитали?

— Эммануил Людвигович, — улыбнулся Лианозов, — отходов не будет. Потому что Георгий Александрович сейчас борется за то, чтобы перевести военный флот на мазут. И если уж говорить на чистоту — Георгий Александрович видит в нефти целый мир. И топливо, и смазки, и строительные материалы, и даже взрывчатку. Кроме того, по его словам, будущее химической промышленности без нефти будет крайне скудным. Но даже если идти по минимуму, только подумайте: военный флот России переходит на мазут. Представляете объемы казенных заказов? Гарантированных и многолетних.

Нобель представлял.

Очень хорошо представил.

— Он меняет весь рынок, — осторожно произнес Эммануил.

— Он считает, что, если рынка под ваш товар нету, его всегда можно создать. — улыбнулся Лианозов.

Нобель покрутил рюмку в пальцы, глядя на то, как играют в коньяке искорки.

— И заметьте, Эммануил Людвигович, какая выходит интересная арифметика. Керосин торгуется на мировом рынке. Там нас Стандарт Ойл душил и душить будет. Там торговые войны и бесконечные проблемы. А мазут для казенного флота — рынок внутренний. Закрытый. Туда Рокфеллер не дотянется при всем желании. Цену же определяет не биржа, а контракт с Морским министерством. И контракт этот, между нами говоря, будет подписывать человек, который сам же весь этот перевод флота на нефть и затеял.

— То есть, великий князь создает рынок под собственный завод?

— Великий князь готовится к войне, считая ее неизбежной. А завод, рынок, корабли и все прочее — кирпичики.

— А как же его дурашливость? Вы мне рассказываете совсем о другом человеке. Разве не он постоянно порождает скандалы и рекомендует повязывать бомбисткам красные косынки перед соитием?

— Эта цыганщина не более чем декорации.

— Серьезно? Никогда бы не подумал.

Лианозов же откинулся и добавил:

— Капитал, между прочим, собирается довольно быстро и серьезный. Я в дело войду, Гукасов, Манташев, бывший наместник Кавказа Михаил Николаевич тоже входит, и десятка полтора меньших дольщиков.

— И вы приехали ко мне… — медленно произнес Нобель.

— Я приехал к вам осетрины поесть, — невозмутимо ответил Лианозов. — Она у вас превосходная.

— И только?

— В том-то и дело, Эммануил Людвигович, в том-то все и дело… — произнес Георгий Мартынович и замолчал, задумчиво уставившись на кусок осетрины.

— В чем же дело?

— Он не хочет с вами работать, Эммануил Людвигович. Вот как есть — не хочет. И я… да что я? Мы все не можем пока его уговорить. А вы нам нужны. Без вас все это получается полумерой.

— А почему не хочет? Из-за керосиновых войн? Из-за отца? Мне кажется, что я с ним никогда не ссорился…

— Да, причем тут керосиновые войны⁈ — Лианозов махнул рукой. — Я, признаться, боюсь говорить. Если это станет известно, то…

— Клянусь! — порывисто произнес Нобель. — Все, что вы произнесете сейчас, останется в этой комнате, и только между нами.

— Когда мы начали обсуждать, кого звать в дело, первыми всплыли старообрядцы. Морозовы, Рябушинские, Рукавишников и прочие. Капиталы огромные, сами понимаете.

— Да-да, конечно.

— Но Георгий Александрович от них отказался. Сразу и наотрез. И знаете почему? Говорит, что по данным полиции и жандармерии, старообрядческие капиталы кормят революцию: бомбистов, подпольщиков, беглых, провокаторов и прочих. Где прямо деньгами, где адвокатами, где укрывательством, где местом на фабрике для легализации, где статьей в газете, где еще чем. Не все. Но даже полиция не может отличить овец от козлищ в том болоте. А община у них такая, что тронешь одного — встанут все. Поэтому — никакого сотрудничества. Ни на каких условиях. Ищите, говорит, подрядчиков хоть среди чертей, но, только не среди них.

— Сурово.

— Сурово, но логично и здраво. Нет смысла сотрудничать с теми, кто тебе смерти желает только лишь потому, что ты Романов. Впрочем, это только цветочки. Ягодки впереди. Когда Павел Осипович предложил Нобелей, он тоже отказал.

— Но почему?

— Он сказал, что Нобели не считают Россию своей страной. Они здесь словно на заработках. Выражаясь образно — ваше сердце в Стокгольме, душа в Париже, а Россия — это промысел. Богатый, удобный, но чужой. Случись что, он полагает, вы соберете чемоданы, продадите дело англичанам или французам и уедете.

Нобель сидел неподвижно.

Только пальцы его медленно, очень медленно сжимались на подлокотнике кресла.

— И это не все, — произнес Лианозов, понизив голос почти до шепота. — Есть у него сведения по линии полиции или жандармерии, точно не скажу, источников он не раскрывает, что кто-то в вашем семействе привечает тех же самых людей, каких и старообрядцы обхаживают. Причем, по его сведениям, дом Нобелей в этом деле бежит впереди старообрядцев. И я, говорит, не знаю — идиоты они, романтики или отрабатывают должок англичанам.

Тишина.

Прямо гробовая.

Минуты две так и простояла, пока Эммануил не уронил вилку на стол:

— Это… — его голос сел, но прокашлявшись, он продолжил. — Это чудовищно! Георгий Мартынович, это чудовищно и неправда! Мой отец положил на Россию тридцать лет своей жизни, и сам лежит на Смоленском кладбище! Я родился в Петербурге! Я подданный русского царя, я…

— Я вам верю, — серьезно произнес Лианозов. — Потому и приехал. Потому и говорю вам все это, рискуя его расположением. Эммануил Людвигович, поймите меня правильно. Я многое повидал и нутром чую: то, что затеял этот молодой волк — это дело просто невероятное. И мне горько думать, что вы останетесь за бортом этого парохода из-за доноса каких-то канцелярских крыс.

— И что мне делать?

— Объясниться, — произнес Лианозов, пожав плечами. — Но для начала посмотрите на ситуацию со стороны.

— И что видно со стороны? — как-то растерянно спросил он.

— Ваш дед, Эммануил Эммануилович, ближе к старости бросил все и уехал в Швецию. Ваш дядя Роберт Эммануилович вот уже более десяти лет живет в Швеции, получая ренту от семейного дела. Он ведь не на Кавказе купил землю, чтобы лечиться, а под Стокгольмом — местом весьма странным для болеющего чахоткой. Другой ваш дядя Альфред…

— Я понимаю, — перебил его Эммануил Людвигович.

— И будет совсем не удивительным, — продолжил Лианозов, — если ваш дядя Альфред по доброе душевной кого-то поддерживает в Париже. Без задней мысли. Но этот кто-то на учете у полиции или жандармерии. И быть может, даже настоящий злодей, который пользуется его добротой.

Он замолчал, закончив мысль.

Выпил рюмочку.

И стал деловито закусывать. Хозяин дома же думал.

— Если он так настроен, то может мне действительно все продать и уехать? Может он прав? — наконец произнес Нобель.

— Вздор!

— Вы думаете?

— Вы хотите бросить все, чем жили вы и ваш отец из-за кляузников? Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, это же смешно! Это же дает им силу, и они станут травить честных заводчиков. Если уж вы сдадитесь, то представляете, что с остальными сделают?

— А старообрядцы? Думаете, их тоже оклеветали?

— А вот тут — не уверен. Ибо сам слышал многое. И видел — ведут они себя порой очень странно. Да-с. Здесь и полиции не надо, чтобы понять — дело нечистое.

— Не уверен, что он захочет со мной объясняться.

— А вы и не ходите к нему объясняться. Вы идите к нему с деловым предложением. С форсунками, например, для мазутных котлов. Он, я слышал, очень увлекается котлами Ярроу. Поговорите с Бари и Шуховым. Не поверю, чтобы такие толковые люди не смогли бы ничего интересного придумать.

— Едва ли он купится на такое, если верить вашим словам.

— Не купиться. Но поговорит. А там как кривая вывезет. Просто продумайте все и идите. И главное — не унывайте. Георгий Александрович сейчас воюет не с вами и у вас есть шанс не допустить этой пустой вражды…

Гость уехал за полночь.

Эммануил Людвигович Нобель остался один, среди догорающих свечей, остывшей осетрины и рухнувшей картины мира. Он налил себе еще, хотя это было уже лишним, и стал думать. Мысли шли тяжело, как груженые баржи против течения.

Первым слоем проступала обида.

Жгучая.

Детская.

До слез.

Потом — страх. Потому что обида обидой, а ситуация складывалась на редкость скверная. Молодой великий князь задумал новую нефтяную столицу империи. И в ней для Товарищества братьев Нобель не было предусмотрено даже угла. Хуже того — они сами записаны если не во враги, то в подозреваемые. И перспективы это сулило самые скверные. Эммануил тут не питал иллюзий.

Третьим слоем шло восхищение.

Он перебирал в памяти рассказ Лианозова и его душа инженера и купца натурально пела. В особенности от масштаба мысли. Великий князь не искал рынки сбыта — он их создавал. Буквально на ровном месте. И это завораживало, потому раньше ему и мыслей таких в голову не приходило.

И это все мальчишка в свои двадцать два года.

Эммануил встал.

Медленно прошелся по гостиной, беря себя в руки. Георгий Мартынович прав. Паниковать и устраивать истерики нельзя. Не все потеряно… возможно даже, что и наоборот — это величайший шанс в истории его семьи.

Семьи.

У него дернулась щека, и он пошел в кабинет к писчим принадлежностям. Требовалось немедленно написать дядям и попробовать выяснить обстоятельства дела. Не факт, что признаются. Но это и неважно. Главное, предупредить. Если охранка наблюдает за ними и там, то это может критически повредить на благополучие их дела. Вплоть до его утраты. О том, как Георгий Александрович «отжимал» доходный дом Рукавишниковой Эммануил знал прекрасно. Раньше не понимал. Думал, что обычная глупая выходка. Сейчас же все встало на свои места. Не глупая и не выходка…

[1] Liberté, Égalité, Fraternité (фр.) — Свобода, равенство, братство.