Я думал, что займусь Ракитиным завтра, на свежую голову и по пунктам. Этой мысли хватило часа на полтора.

Лера уснула рано — Наманган весь день дёргал её по отгрузке, и к десяти она выключилась на середине фразы про фуры. Я полежал рядом, послушал, как выравнивается её дыхание, и понял, что сам не засну. В голове тикало. Это тиканье я помнил по прошлой жизни: мозг нашёл задачу и будет грызть её даже во сне.

На кухне было темно. Ноутбук лежал на подоконнике и делал вид, что он тут ни при чём.

— Завтра, значит, — сказал я ему шёпотом, чтобы не будить дом, и открыл крышку. Разговор с отцом я задвинул на дальнюю полку, та полка потерпит до выходных.

Барон прошлёпал следом, покрутился и улёгся мне на ступню.

Биографии у Ракитина нет — это я выяснил за пять минут скроллинга по интернету. Ни соцсетей, ни интервью, ни фотографий с конференций, ни даже упоминаний в новостях. Человека будто стёрли ластиком. Только профессию ластиком не стирают: где человек работал, там остаются номера дел. Всё опубликовано и лежит в открытом доступе, бери и читай. Никаких людей, никаких звонков знакомым — этот урок я усвоил крепко.

Я забил фамилию в поиск по картотеке и начал выписывать в столбик.

Через час столбик занял два листа, а картина сложилась до того ровная, что я присвистнул и разбудил Барона. Там, где всплывал представитель Ракитин, дела не заканчивались. Они шли до упора: первая инстанция, апелляция, кассация, возврат на новое рассмотрение — и по второму кругу. Встречные иски. Экспертизы, отводы экспертов, повторные экспертизы, снова отводы. За двенадцать лет ни одного мирового соглашения, я дважды перепроверил. Люди мирятся, когда обеим сторонам воевать дороже. С ним мириться было бессмысленно — он в этой войне ничего не тратил.

Два дела я перечитал целиком. Первое — спор с транспортной конторой из Твери на шестьсот сорок тысяч рублей. Смешные деньги для страховой группы, на представителей ушло заведомо больше. Дело крутилось три года и семь месяцев и закончилось тем, что контора однажды перестала являться в заседания, без заявлений и без представителя. Второе — отказ в выплате по сгоревшему цеху под Рязанью. Владелец бился четыре года, дошёл до второй кассации и отозвал иск сам, без объяснений. Я представил себе этого владельца на исходе четвёртого года и объяснений не потребовал.

Логика вырисовывалась простая. Быстрая победа ему без надобности, быстрое поражение тем более. Он садится напротив и ждёт, когда у противника кончатся деньги или нервы. Он пересиживает. Такой стиль стоит копейки, если за спиной страховая группа с юротделом, и разоряет вчистую, если ты один. Шестьсот сорок тысяч против трёх с лишним лет процесса — это уже давно было делом принципа, а принцип читался ясно: никогда ничего не отдавать по-хорошему. Этот человек в суде добывает усталость противника. Всё остальное — упаковка.

Я откинулся на стуле и поймал себя на странном. Мне было интересно. Чайник остыл, июльская ночь за окном дожёвывала остатки заката, Барон грел ступню, а я улыбался над списком чужих процессов, как над хорошей шахматной задачей. Появился противник, которого хочется разобрать до винтика. Такого со мной давно не случалось — с прошлой жизни, если честно. Там я за это удовольствие платил другим людям, целому департаменту. Теперь сам ковыряюсь в картотеке на кухне, в трусах и с остывшим чаем. Карьерный рост налицо.

Осуждать себя за азарт я не стал, с чего бы. Только поставил холодную поправку, как ставят галочку напротив пункта о штрафах. Пока Ракитин копает дело Викторова — это шахматы. Доска и часы, ходы записываются. В день, когда он докопается до таксиста Гены Петрова, шахматы кончатся за одну секунду, и начнётся вытирание меня об асфальт — со всей его мягкой вежливостью и с улыбкой доброго доктора.

Что я стану делать в этот день, я пока не знал. И решил не знать дальше: до такой мысли надо либо дорасти, либо её доспать. Я закрыл ноутбук, снял со ступни Барона, как тёплую гирю, и пошёл в спальню. Лера во сне что-то сказала про растаможку. Я пообещал ей растаможить всё, что потребуется.

* * *

С утра в четверг я сбежал от умных мыслей к штабелю за ангаром. После ночи с картотекой хотелось солнца и чтобы руки были заняты делом, в котором нет ни одной инстанции.

Доски привезли ещё на прошлой неделе, под обшивку вольера — сороковка на настил и на щиты. Каркас Толян сварил давно, секциями, чтобы собирать по месту на болтах. Оставалось выбрать, что пойдёт в дело.

Я стянул брезент и начал перебирать. Две первых ушли влево: одна винтом, у другой сучок в кулак, выпадет после зимы. Третью повёл глазом от торца до торца и положил вправо, себе. Свежий срез пах смолой, а вот сыростью тянуло изнутри доски, не с земли, и это мне не понравилось. Руки Гены понимали в дереве больше меня, я им попросту не мешал.

Толян подошёл, когда я добивал штабель. Прогулялся вдоль отобранного ряда, постучал костяшкой, у одной доски поковырял ногтем сучок.

— Эту убери. Треснет через год.

— Она в щит пойдёт, там нагрузки никакой.

— Ну смотри. Через год сам придёшь переделывать, а виноватым выйду я.

Доску я убрал. С Толяном можно спорить о карбюраторах, о дереве нельзя.

— Секции к пятнице докручу, — сказал он. — В кузов войдут лёжа.

Кузов нашёлся через десять минут. У ангара стоял Крылов и ругался в телефон на поставщиков профлиста. Ворота после переделки закрывались как надо, зазор ушёл, настроение у прораба было сносное. Я дождался, пока он договорит.

— Семёныч, «Газель» твоя в субботу с утра живая?

— Живая, куда денется. — Он сощурился из-под кепки. — Надолго?

— Часа на три. Заправлю.

— Бери, ключи в пятницу после работы Толяну отдам, страховка в бардачке.

Вот за это я люблю здешнюю жизнь. Никаких договоров аренды на восьми листах с приложениями. Подошёл и спросил — вся бюрократия.

* * *

Домой я двинулся в седьмом часу, и на выезде из Серпухова телефон мигнул заказом. Посёлок Сосновые Дачи, двадцать две минуты, почти по пути. Я взял: крюк выходил маленький.

Они ждали у кофейни на углу, парень и девушка, лет по двадцать обоим. У него рюкзак с ноутбуком, у неё чехол со штативом и сумка, из которой торчала кольцевая лампа. Сели назад, поздоровались вразнобой, он назвал адрес по памяти, с номером участка.

Интерфейс включился раньше, чем я тронулся. От неё шла частая мелкая дрожь, будто воздух в салоне зарябил, и на языке у меня проступил вкус жести. Так фонит паника, которая давно вышла на поверхность и которую человек носит на себе, как мокрую куртку. От него тянуло другим — плотной серой плитой, мазутом без единого просвета. Это было тише её дрожи и заметно хуже. Такой цвет я видел у мужиков, которые всё про себя уже решили и теперь молча считают в уме.

— Выложилось? — спросил он у неё вполголоса.

— Да, только что, вместо двенадцати дня. — Она смотрела в телефон, и экран подрагивал у неё в руке. — Охваты мёртвые, уже видно. Я в прошлом месяце один день пропустила — три недели из ямы выгребала. А тут четвёртый день через пень-колоду.

— Может, обойдётся.

— Дим, интеграция оплачена вперёд. Сроки в договоре прописаны. Обойдётся или нет, решает их менеджер, а он мне утром написал: «Почему в сторис тишина?» Через кофейню и написал, между прочим. Дома я бы этого даже не увидела.

Он промолчал и отвернулся к окну. Плита в нём даже не шевельнулась — этот разговор он в голове прокрутил уже раз двести.

— Далеко живёте от кофейни, — сказал я, приоткрывая дверь в разговор. — Каждый день так катаетесь?

— Четвёртый день подряд, — отозвался парень. — У нас в посёлке связи нет. Совсем. Мобильный интернет глушат в ноль. Месяц назад начал пропадать кусками, теперь вот совсем нету. Позвонить и то через раз.

— Мы год назад туда переехали, — добавила девушка. — Метры дешёвые, тишина опять же. — Она издала короткий звук, отдалённо похожий на смех. — Про тишину сбылось.

— А работа у вас у обоих через сеть, как я понимаю.

— У меня техподдержка, вторая линия, — сказал он. — Работа удалённая, отсутствие на смене считается прогулом, там всё автоматом фиксируется. Сегодня отсидел смену вон за тем столиком у окна, восемь часов на одном капучино. Официантка со мной здоровается, как с роднёй. А у Насти блог, у неё вообще каждый день кормит.

— Кормит, пока выкладываешь без пропусков, — поправила она. — Каждый пропущенный день бьёт по охватам. Алгоритму без разницы, что в поселке сеть глушат. Пропала из ленты — всё, будто и не было тебя. Рекламодатель охваты видит и делает выводы.

Я слушал и заодно считал их экономику, старая часть меня щёлкает цифры сама, разрешения не спрашивает. Два дохода на удалёнке, посёлок без связи, ипотека и никакой подушки под всем этим. Складывалось скверно.

— Платёж-то по ипотеке когда? — спросил я.

— Двенадцатого списывают, — сказал Дима. — Банку без разницы, есть у нас там связь или нет. Списание по расписанию, штраф тоже не опоздает. Единственное, что у нас теперь работает без сбоев.

— А заказчику сообщить, что у вас форс-мажор?

— Так для этого связь нужна. — Он усмехнулся в стекло. — Дурацкая петля получается. В чат смены я пишу из кофейни, а тикеты копятся круглосуточно, никто их за меня не разгребает. К утру система поставит пометку о недоступности. Дальше просто: рейтинг вниз, и когда наверху решат кого-нибудь подвинуть, подвинут меня. Разбираться там не станут, отдадут задачи тому, кто на линии.

— Ага, ты расскажи про бугор, — вдруг сказала Настя. — Расскажи, пусть человек оценит масштаб.

— Да чего рассказывать. — Он всё же повернулся от окна. — За посёлком бугор есть, горка такая, поле начинается. Если заехать на неё и встать мордой к городу, ловит 3G. Одна палка. Иногда две, если ветер правильный, я уже в приметы верить начал. Я туда ночью мотаюсь отчёты заливать. Ноутбук на капоте, телефон раздаёт, и ты водишь рукой над головой, ищешь точку, где палка появляется. Вчера файл четыре раза подряд обрывался на восьмидесяти процентах. Четыре раза, понимаете? Восемьдесят процентов — и по новой. Стоишь в темноте посреди поля, комары жрут, рука кверху затекла.

— Я его в час ночи с фонариком искать ходила, — сказала Настя. — Стоит на горке, рукой в небо тычет. Я сначала перепугалась, потом стояла и ржала. А потом мы вместе стояли и уже никто не смеялся.

Картинка встала передо мной как живая: взрослый человек с профессией и с ипотекой стоит ночью в поле, задрав руку с телефоном, будто удочку закинул и ждёт поклёвки. Двадцать первый век, оптоволоконный, блин. Меня качнуло от смеха к злости, и на злости я и остался.

Настя тем временем снова набрала номер. Послушала длинную тишину, потом опустила телефон на колени и накрыла его ладонью.

— Мама опять недоступна, — произнесла она куда-то в спинку моего кресла. — Третий день.

Дрожь от неё пошла волнами, и жесть на языке стала такой густой, что мне захотелось сплюнуть в окно. Я глянул в зеркало. Она сидела прямая, как на экзамене, и крутила ремешок сумки.

— Родители тоже в вашем посёлке?

— В другом районе, мама, за Окой. У нее связь легла ещё раньше нашего, оператор другой, а история та же. Она с давлением, ей одной подолгу оставаться нельзя. Третий день не слышу её голос, понимаете? Умом-то я понимаю, что там просто севшая батарейка и всё нормально. А ночью лежу и вижу, как она на кухне за тонометром потянулась — и всё. И никто не узнает до выходных. Я раньше субботы туда физически не вырвусь, интеграции горят, нам без этих денег никак. Выбираю между мамой и ипотекой, весело же.

Голос у неё на «весело же» разъехался, и она замолчала, прикусив губу. Дима нашарил её руку и сжал. Плита его на секунду пошла трещиной у самого края.

Вот тут и была настоящая середина всей их беды. Деньги в этой панике почти не участвовали. В сердцевине лежало одно: мама может лежать на полу в кухне, а ты это узнаешь через три дня. Всё остальное — охваты, тикеты, штрафы, списания — крутилось вокруг, как мошкара вокруг лампы.

— Можно я влезу с советом? — спросил я. — Я в этой машине наслушался всякого и кое-что про вашу беду знаю.

— Да хоть с ногами, — Настя вытерла глаз запястьем. — Хуже уже некуда.

— Ошибаетесь, есть куда, но мы туда не пойдём. Смотрите. Сеть глушится. Всё, что летит по воздуху, можно задавить помехой. А кабель задавить нечем — по меди и по оптике сигнал идёт внутри провода, ему до вашей вышки дела нет. Поэтому первое: завтра из этой же кофейни обзваниваете провайдеров, любых, и задаёте один вопрос — до какого столба у них доведена линия. Если оптика заведена хотя бы на въезд в посёлок, дотянуть до дома — вопрос техусловий и денег. Разовых денег, замечу.

— Мы спрашивали как-то, нам сказали — частный сектор, невыгодно тянуть на один дом, — Дима подался вперёд между сидений.

— На один дом невыгодно, верно. А вы сейчас в посёлке в одинаковой яме сидите все до единого. Соберите соседей, десять заявок, двадцать. Коллективная заявка меняет экономику провайдеру, они на такое идут. Скиньтесь на подключение вскладчину. Прикиньте, сколько стоит один ваш пропущенный рабочий месяц на двоих, и сравните с разовым взносом. У вас чат посёлка есть?

— Есть, — сказала Настя и тут же осеклась. — Был. Он в мессенджере, а мессенджер…

— Ага, — кивнул я. — Чат посёлка про отсутствие связи лежит там, где нет связи. Повесьте объявление на доску у шлагбаума, бумажное, с телефоном и своим адресом. Бумага, между прочим, не разряжается и не глушится. Второе: стационарный телефон, обычный городской, по медной паре. Над ним с появлением смартфонов все смеялись, а он работает, когда весь эфир лёг. Узнайте, есть ли в посёлке линия, ставьте аппарат.

— У бабушки такой был, с диском, — Дима хмыкнул откуда-то из своих подсчётов.

— С диском необязательно, возьмите с кнопками, вы всё-таки айтишник. И третье, оно главное. Маме вашей, Настя, городской аппарат нужен раньше, чем вам. Аппарат на тумбочку и правило на бумажке крупными буквами: пропала связь — идём к соседке и звоним дочери от неё. Ваш номер у соседки на бумаге, рядом с её аппаратом. У мамы соседи-то есть нормальные?

— Тётя Валя снизу, — сказала Настя, и вдруг вся подобралась. — У тёти Вали городской есть! Настоящий, с советских времён, она им хвасталась… Дима, у меня же её номер был! Мама диктовала в ковид, я ей продукты заказывала, я его в заметки…

Она вцепилась в телефон. Мы шли по трассе, сигнал тут стоял полный, все палки до одной. Пальцы у неё прыгали по экрану, она рылась в заметках, шевеля губами, потом охнула и ткнула в вызов. Громкую связь она включила, по-моему, неосознанно — просто чтобы держать телефон обеими руками.

Пошли длинные гудки, и на четвёртом в салоне грянуло:

— Алло-о!

Голос у тёти Вали был такой, что можно обходиться без телефона вовсе, докрикивать бы через Оку напрямую.

— Валентина Сергеевна, это Настя, Тамарина дочка! Сверху! Вы маму… вы маму мою видели⁈

— Настёна! — обрадовалась трубка. — Да что ж не видела, вчера весь вечер у меня просидела, следователя этого досматривали, где он жену подозревает! Живая твоя мама, здоровая, чего ей сделается! Связи тут нет уже какой день сотовой!

Дальше трубка минуты две рассказывала про давление, которое «сто тридцать, как у космонавтки», про какие-то цветы и про то, что Настя должна приехать, потому что пироги сами себя не съедят. Настя слушала, кивала трубке, как живому человеку, и по лицу у неё текло. Она даже не вытирала.

Отключившись, она заплакала уже в голос, сразу, без разгона, уткнувшись Диме в плечо. Он гладил её по затылку и глядел поверх её головы куда-то в темнеющее поле. Дрожь вокруг неё распадалась на глазах, и сквозь остаточную жесть проступила чистая густая лазурь.

— Извините, — выдавила она через минуту, шмыгая. — Три дня. Я себе всё уже нарисовала. Как она там лежит одна, а я сторис про идеальную жизнь за городом выкладываю.

— Ну все же хорошо, — сказал я.

Она кивнула и слегка улыбнулась.

— Можно последнее занудство? — спросил я, когда она отдышалась. — Потом отстану. У вас на сколько запаса, если завтра оба дохода встанут? Только честно.

Пауза висела секунды три.

— Недели на три, — сказал Дима. — Если без мяса.

— Вот. Вы сейчас оба висите на одном проводе. Один канал связи на двоих, по одному заказчику на каждого, запаса три недели, резервного плана ноль. Любой чих эту трубу перекрывает, что вы сейчас и проживаете на собственной шкуре. Я без морали говорю, имейте в виду. Я сам когда-то держал всё в одном месте и в один день остался без всего разом. Со мной обошлось дороже, чем обойдётся с вами.

— Это как — без всего? — Дима глянул на меня в зеркале.

— Долгая история. Скажем так: доработался. — Я перестроился к повороту на посёлок. — Поэтому запишите себе вторым пунктом после оптики: второй канал и второй заказчик. Заначка — отдельный пункт, третий. Настя, у вас материал уже снятый лежит? Смонтированный?

— Лежит, — вздохнула она. — Неделя контента готовая. Выложить не могу.

— Значит, когда появится провод, у вас будет фора на первую неделю. Заказчику своему напишите сегодня из дома… — я осёкся. — Ладно, завтра из кофейни. Письменно и с датами: посёлок без связи с такого-то числа, подключаем проводную линию, срок такой-то. Люди прощают проблему, когда видят план и сроки. А молчание они додумывают сами, всегда в худшую для вас сторону.

Дима вытащил из рюкзака блокнот — бумажный, что характерно, — и записывал. Плита в нём к этому моменту раскисла до серого тумана с прорехами, и сквозь прорехи кое-где протыкалась лазурь, такая же как у Насти после звонка соседке её мамы. Он опять считал в уме, я почти слышал щелчки, только теперь счёт шёл в другую сторону, от плана к сроку.

Посёлок вынырнул из-за леса: свежие крыши, фонари через один, будка у шлагбаума и рядом с ней пустая доска объявлений. Тишина тут и правда была знатная, спорить глупо. Я остановился, и пока они собирали штатив и лампу, достал из бардачка визитку сервиса и написал на обороте номер.

— Держите. Автосервис «Диагност», Серпухов, спросить Анатолия. Если прижмёт совсем и до провода не дотянете — там всегда нужны руки. Мойка или подсобка, хоть на день, хоть на неделю. Деньги живые, расчёт в пятницу, и рейтинг там никто никому не выставляет.

Дима повертел визитку, прочёл обе стороны и убрал в нагрудный карман, застегнув клапан.

— Спасибо. Правда спасибо, вы нам поездку как консультацию провели.

— Консультация входит в тариф, — сказал я. — Дотянете. Молодые еще.

Они выбрались, Настя ещё раз обернулась и помахала мне лампой, как жезлом. Я смотрел, как они идут к шлагбауму, она уже что-то говорила, размахивая свободной рукой, он кивал и придерживал ей сумку. Жалости во мне не было ни грамма, я специально проверил. Сидела во мне простая честная зависть. Им по двадцать лет. У них есть руки и головы, и они есть друг у друга. Терять им пока нечего, всё их имущество — ипотечная коробка и кольцевая лампа. А я в их возрасте уже вовсю умел терять по-крупному и тренировался в этом каждый день, пока не дотренировался до утопленника.

За ужином я рассказал Лере про парня с телефоном-удочкой на бугре, и она смеялась, а потом велела узнать, что у нас самих с резервным каналом.