Из Домодедова я выбирался долго. Сначала стоял в кармане у выезда, ждал, пока подействует таблетка, потом попал на ремонт полосы и полз в один ряд за автовозом. Голова к Каширскому шоссе почти отпустила, осталось тупое давление под затылком, с которым уже можно жить и даже разговаривать.

Заказов я больше не брал. Отработал сегодня свою смену перед мирозданием честно, полтора часа глубокого чтения, счёт закрыт. Второго такого пассажира я бы просто не вытянул.

* * *

Ворота «Диагноста» стояли распахнутые. Во дворе, на самом солнце, сохла свежевымытая серебристая «Мазда», а рядом с ней Никита возил щёткой по порогу с таким лицом, будто ему поручили покрасить Кремль, а он опасается не успеть к обеду. Мишка стоял в двух шагах, руки в карманах, и командовал.

— Не так. Ты сверху вниз идёшь, а грязь тебе куда стекает? Правильно, туда, где ты уже помыл. Заново теперь.

— Я ж мыл уже.

— И ещё раз помоешь. У нас потому и очередь, что переделываем при клиенте, а не после.

Я заглушил мотор и посидел секунду, слушая. Мишка, который не так давно сам пошел по накатанной, воруя велосипеды, объяснял пацану старше себя, что грязь стекает сверху вниз. Иногда эта работа платит не деньгами.

Никита увидел меня и выпрямился.

— Здрасьте, Геннадий Дмитриевич.

— Здорово. Как работается?

— Нормально. — Он покосился на Мишку. — Учусь.

— Главное здоровье береги.

Барон вылетел из-под навеса раньше, чем я захлопнул дверь. Не то чтобы вылетел — пошёл крупной рысью, потом сообразил, что это несолидно, и последние пять метров прошёл шагом, но хвост его выдавал целиком, хвост работал за всю собаку. Ткнулся мне в бедро мокрым носом, обошёл кругом, проверил и сел.

И мир выключился.

Каждый раз я к этому не готов. Двор с семью работающими людьми, у каждого свой фон, — Никитина смесь усердия с опаской, Мишкино начальственное довольство, ржавая мелочь от кого-то в боксе, — всё это горит, шевелится, отдаёт вкусами, и вдруг щёлк. Тишина. Ровная белая тишина, в которой я снова обычный мужик тридцати восьми лет, приехавший на работу к своей собаке. Виски отпустило второй раз за час, и на этот раз без таблетки.

— Спасибо, — сказал я псу.

Он не понял, но одобрил.

Толян вышел из первого бокса, вытирая руки бумажным полотенцем из рулона, который мы теперь вешаем у каждого поста, — с весны приучил всех.

— О, шеф. Я думал, ты до вечера.

— Освободился. Как «Газель»?

— На стапеле стоит. Лонжерон вытянули, геометрию Гриша замерил трижды, ругался красиво. К завтра в покраску отдадим. — Он сунул полотенце в карман спецовки. — Тульские приехали, кстати. Кум Русика не подвёл.

— Много?

— Шестьдесят процентов списка, как обещал. Колодки на «Кашкай» пришли, ступицы, сайлентблоки все, что просили. Два фильтра не те, но он сам позвонил и извинился, обещал в четверг заменить. — Толян почесал в затылке. — Знаешь, что странно? У него цены нормальные. Не льготные даже — просто нормальные. Я думал, он на нашем положении сыграет, раз мы горим.

— Он на репутации играет. Мы у него теперь постоянные, а постоянных не режут в первый месяц. Порежет позже, если человек нехороший.

— Ты добрый какой.

— Я осторожный. Это дешевле.

Мы прошли в дальний конец двора, где стоял ангар. Ворота уже висели, серые, ещё в заводской плёнке, и Палыч ходил вдоль них с рулеткой, что-то бормоча.

— Игорь Палыч, здравствуйте.

— А, Гена. — Он даже не обернулся, продолжая тянуть рулетку. — Ты глянь, чего они сделали. Зазор снизу восемнадцать миллиметров с левой стороны и двадцать пять с правой. По нормам двадцать. Я им говорю, а они мне: в допуске, Игорь Палыч. Это где ж такой допуск, спрашиваю. В голове у вас допуск.

— И что Крылов?

— А Крылов человек, Крылов сказал — переделаем. — Палыч наконец повернулся, и на лице у него было чистое рабочее счастье. — Завтра к обеду поправят. Я постою рядом.

— Постойте, — согласился я. — Только Палыч… Вам врач что говорил? Вот и не надрывайтесь.

— Врач говорил, что мне шестьдесят восемь, а я и без него в курсе.

Спорить с ним смысла не было. Я уже пробовал, счёт был не в мою пользу.

В конторке пахло растворимым кофе. Галина Петровна сидела за угловым столом, который мы ей поставили не так давно, и разбирала первичку — накладные раскладывала по трём стопкам, и каждую стопку прижимала своим предметом: одну степлером, вторую — керамической кружкой с надписью «Лучшему бухгалтеру», третью пресс-папье, привезённым, по её словам, ещё из прошлой жизни.

— Геннадий Дмитриевич. — Она сняла очки. — Я вам на почту отправила расчёт, посмотрите вечером. По третьему кварталу мы, как я и говорила, порог перешагиваем уверенно, так что готовьтесь.

— К чему конкретно готовиться?

— К декларациям. И к тому, что работы увеличится мне. Я не жалуюсь, я предупреждаю заранее, за месяц, так сказать, чтобы вы потом не удивлялись.

— Ничего страшного, вы же потянете? А по доплатам — оформим все как полагается.

Она посмотрела на меня поверх очков, которые уже успела снять, и это у неё как-то получалось.

— Вы даже не спросили сколько.

— Вы сами скажете сколько, и это будет разумная сумма. Иначе я бы вас не звал.

Фон её я не увидел — Барон улёгся под столом, и на весь кабинет распространялась его тишина.

— Идите уже, — сказала Галина Петровна. — У вас лицо человека, который с шести утра на ногах.

Барон встал одновременно со мной. Он вообще научился читать сборы: стоило потянуться к ключам, как он оказывался у двери.

Толян проводил нас до ворот.

— Слушай, а вольер-то. Каркас я сварил, стоит за боксом. Куда везти?

— В субботу привезём. Доски я в четверг отберу, там надо сухие, и не те, что сверху лежат, их повело.

— Мишку дашь на обшивку?

— Дам. И Никиту бери ему в помощь, пусть привыкает, что руки не только для щётки.

— Понял. — Толян присел на корточки и потрепал Барона за уши. — Ну давай, служивый. Завтра приедешь — доложишь обстановку.

Барон отнёсся к этому со сдержанным достоинством. Прыгнул в машину сам, устроился на заднем сиденье и лёг мордой к двери, как ездил всегда.

На выезде я посмотрел в зеркало на двор. Никита домывал «Мазду» — Мишка наставлял. Палыч тянул рулетку. Из второго бокса доносился визг болгарки, и Гриша орал на Саню что-то про угол.

Хороший был двор.

* * *

Дома я оказался в начале пятого.

Лера была в Москве до вечера, дом стоял пустой и прохладный. Я выпустил Барона в сад, где он первым делом обошёл периметр вдоль забора — обход у него был утренний и вечерний, но после разлуки он проводил внеочередной, — и потом заглянул в тот угол, где, по Лериным сведениям, жили кроты. Кроты пока держались.

Я поставил чайник, отрезал вчерашней шарлотки и сел за стол с ноутбуком.

Открывать картотеку я не спешил. Минуты полторы просто смотрел на закладку в браузере и жевал пирог, который к утру стал плотнее и, если честно, вкуснее. Строчка «объявлен перерыв» висела у меня в голове с обеда, и за три часа я успел построить пять сценариев, из которых три были откровенно паническими.

Ладно. Хватит держать палец над кнопкой.

Страница обновилась. В карточке дела прибавилось две записи, и вторая была длинной.

Я прочитал её. Потом прочитал ещё раз, уже медленно, по строчке, водя курсором по экрану, как школьник пальцем по учебнику.

Определение об отложении судебного разбирательства.

Дальше шли сроки, номер дела, состав суда. И суть, ради которой всё это писалось:

«…ходатайство представителя третьего лица, не заявляющего самостоятельных требований относительно предмета спора, — акционерного общества „Северная страховая группа“ — о вступлении в дело и об отложении судебного разбирательства до окончания проверки обстоятельств, изложенных в ходатайстве, — удовлетворить. Судебное заседание отложить…»

И ниже, в графе о явке: «представитель по доверенности Ракитин».

Я откинулся на спинку и уставился на сад за стеклом. Барон стоял мордой в кусты смородины и работал хвостом — там явно что-то происходило, но меня туда не звали.

Страховая.

Ну конечно, страховая. Я даже не выругался, я почувствовал стыд человека, забывшего собственный день рождения.

Аналитик поднял голову и полез в память. Двадцать первый год, синдицированный кредит на четыре с половиной миллиарда, три банка, головной — с иностранным участием. Юристы синдиката тогда воткнули в ковенанты стандартный для них пункт: страхование жизни ключевого лица. Key man insurance. Логика простая и для них абсолютно правильная: если человек, на котором держится управление и половина договорённостей, вдруг перестанет существовать, у кредиторов должна быть подушка. Полис оформляется на компанию, платит компания, выгодоприобретатель — банк, а при определённых условиях — сама компания.

Я подписывал это в пачке из тридцати документов. Сам кабинет в памяти не удержался, осталась спешка: я в тот день улетал и думал про самолёт. Секретарь подкладывала мне листы и убирала подписанные, я ставил закорючку за закорючкой, почти не глядя. Читать мне было незачем — до меня каждую страницу прочитали четыре юриста, а платили им за это чтение больше, чем некоторым министрам.

Продолжение случилось года через два, в двадцать третьем, когда я всерьёз залез в дайвинг. Финансовый директор принёс мне допник к полису и держал его перед собой, как похоронку. Страховщики расширяли покрытие: теперь туда входили погружения с аквалангом и полёты на вертолётах. Я подписал и пошутил, что с этого дня могу тонуть с чистой совестью. Пошутил я вслух, при финдире и его заместителе, и оба вежливо посмеялись.

Мать твою. Дошутился.

За спиной щёлкнул чайник, про который я успел забыть. Пришлось встать, залить кипятком заварку и вернуться к ноутбуку уже с кружкой — рукам требовалось занятие, пока голова поднимала архив.

Сумма вспоминалась неохотно, кусками. В основе лежал остаток долга по кредиту, сверху накручивались коэффициенты, и выходило что-то в районе трёх миллиардов рублей. Могло накапать и больше. Холдинг от такой выплаты не обеднеет, а вот юристы ради неё будут работать охотно и подолгу.

Дальше начиналась самая любопытная часть.

Кто выгодоприобретатель сегодня? Если кредит частично погашен — а он гасился по графику, я эти графики видел, — доля банков уменьшилась, и остаток идёт компании. То есть Каспаряну. Артур получает деньги в момент, когда меня признают умершим.

Тогда почему тормозит страховая, а не он?

И тут аналитик разложил всё за пять секунд, и мне даже стало смешно. Страховщик тормозит именно потому, что деньги придётся платить. Миллиарды никто не отдаёт по одной справке. Страховая компания — это машина, единственный смысл жизни которой заключается в том, чтобы платить позже и меньше. Признание судом умершим — это ещё не страховой случай, это только основание заявить о страховом случае. И как только Артур пойдёт с решением суда за деньгами, страховщики поднимут дело и начнут проверять, а проверять там есть что.

Мальдивы. Одиночное погружение. Снаряжение, которое проверяла Марго. Пустой или сломанный пони-баллон. Основной регулятор, переставший подавать воздух при полном манометре. Тело не найдено.

Любой нормальный андеррайтер, увидев такую конструкцию, оплатит собственную проверку из своего кармана и будет прав.

Я поставил кружку и потёр лицо ладонями.

Значит, вот что случилось сегодня в зале двести четырнадцать. Пришёл человек по фамилии Ракитин, попросил слово, объяснил суду, что у его доверителя имеется финансовый интерес и открытая внутренняя проверка обстоятельств, и попросил не спешить. Судья ушла на перерыв, посмотрела доверенность и полис, вернулась и отложила дело. Никакой мистики, никакого воскресшего Викторова, ворвавшегося в зал.

Аналитик успокоился. А вот Гена во мне почему-то нет.

Потому что вопрос оставался. Страховая живёт по своей логике и на бумаге против Артура. Но люди в страховых не сидят в вакууме. У Ракитина сегодня один интерес, а завтра ему звонят и объясняют, что интерес другой, и он с той же интонацией просит суд ускориться.

Я вбил фамилию в поиск. Выпало восемнадцать Ракитиных, из них четверо юристов. Один — арбитражник из Самары, второй вёл ДТП в Красноярске, третий преподавал. Четвёртый нашёлся в реестре судебных представителей, без фотографии, без публикаций, с одной строчкой: сопровождение споров по страхованию жизни и здоровья.

Человек без лица. Такие бывают двух видов: либо честный трудяга, который двадцать лет делает одну и ту же работу и не лезет в интернет, либо специально вычищенный.

Я закрыл ноутбук и вышел в сад.

Барон бросил кусты и подошёл, ткнулся под руку. Я сел прямо на нагретые доски террасы, и он лёг рядом, положив голову мне на бедро, тяжёлую и горячую.

Хорошая новость была очевидная: меня сегодня не похоронили. Отложено — значит, я по документам живой, пусть и без вести. Кредиторы получили ещё какое-то время, Артур получил ровно то же самое время для ожидания, а я — возможность дописать свою партию.

Плохая новость была тоньше. В деле, за которым я следил как за шахматной партией, где я знал всех — Артур, его юристы, Захаров, нотариус Звягинцев, — появилась фигура, которую я не ставил и о которой даже не подумал. И появилась она с той стороны доски, куда я вообще не смотрел.

Я сидел, чесал собаку за ухом и думал, что человек, у которого восемь месяцев всё шло по плану, неожиданно обнаруживает, что план был не такой уж полный.

* * *

Телефон зазвонил в четверть шестого. Анна Игоревна.

— Геннадий Дмитриевич, вы сидите? Сядьте.

Голос у неё был на два тона выше обычного. Я как раз выкладывал на противень куриные бёдра, потому что Лера обещала быть к семи и голодная.

— Стою у плиты. Говорите так.

— Ладно. — Она выдохнула. — Четыреста двенадцать тысяч просмотров. За выходные плюс сегодня. У нас, если что, обычный хороший материал набирает восемь тысяч. Восемь, Геннадий Дмитриевич. Я такие цифры видела один раз в жизни, когда у нас в области автобус с детьми в кювет ушёл, и то там было двести.

— Поздравляю. Заслуженно.

— Погодите поздравлять, я не за этим звоню. Дальше слушайте, будет интереснее. Перепечатали пятеро — два областных, один московский агрегатор и два больших паблика с миллионниками. Ко мне со вчерашнего дня пишут люди. Личка забита. И пишут не комментаторы, пишут пострадавшие.

— Сколько?

— Одиннадцать. Из них четверо готовы разговаривать под запись и с документами. Один — бывший прораб с той стройки на объездной, семнадцатого года, помните, я вам про неё говорила, что не смогла подтвердить? Он мне вчера скинул фотографии актов. У него всё это шесть лет в гараже лежало, представляете? Он говорит, я думал, никому не надо.

Я снял руки с курицы и вытер их полотенцем.

— Это отдельный материал.

— Это три отдельных материала. — Она засмеялась, коротко и нервно. — Я сегодня утром села писать план и поняла, что мне надо брать отпуск за свой счёт. Но я не про это. Геннадий Дмитриевич, я вам сейчас расскажу вещь, которая мне не нравится.

Я прислонился к столешнице.

— Рассказывайте.

— В субботу, часов с двух, началось давление. Всё как положено, я такое видела и даже ждала, только раньше было пожиже. Сначала позвонили учредителю нашему, потом ещё раз позвонили учредителю, потом на почту редакции пришла досудебная претензия от адвоката Дроздова — требование удалить материал в течение суток и опровергнуть, иначе иск о защите деловой репутации и компенсация. Сумма там была смешная, полтора миллиона, но для нашей редакции это конец, вы понимаете.

— Понимаю.

— Дальше — воскресенье. Мне звонили с трёх незнакомых номеров. Первый вежливо предложил встретиться и обсудить. Второй уже не предлагал, второй объяснил, что у меня сын в одиннадцатом классе, а поступление — дело хрупкое. Я записала, кстати, у меня всё записывается автоматом, с восемнадцатого года. — Она сказала это ровно, но у неё что-то щёлкнуло в горле. — Третий вообще молчал. Просто дышал полминуты и отключился. Вот это, честно скажу, было хуже всего.

— Анна Игоревна, вы где сейчас?

— Дома, у меня всё нормально, не начинайте. Дослушайте, там будет самое главное. Вчера в девять вечера мне позвонил редактор. Мой редактор, который три года прятал материал в стол. И сказал: спи спокойно, вопрос снят.

— Так и сказал?

— Слово в слово. Я спрашиваю: в смысле снят? Он говорит — претензию отзывают, звонить перестанут, работай дальше. Я спрашиваю: Витя, ты чего сделал-то? А он мне отвечает — я ничего не делал. Мне позвонили.

Я стоял у плиты, и духовка за спиной уже вышла на температуру и щёлкнула, а я не двигался.

— Кто позвонил?

— Не знаю. — Она произнесла это по слогам, зло. — Я спросила пять раз, разными способами. Он не темнил, Геннадий Дмитриевич, в том и штука. Он реально не знает или знает так мало, что боится ошибиться. Сказал только: позвонили не от Дроздова, и разговор был короткий. И ещё сказал одну фразу, я её вам дословно передам, потому что думаю о ней сутки. «Аня, я двадцать лет в этой профессии. Когда так звонят, не спрашивают фамилию».

Барон поднялся из-под стола и посмотрел на меня. Собаки эмоции не читают, зато они читают, как человек стоит.

— Сегодня утром, — продолжала она, — претензия действительно отозвана, письмо пришло от того же адвоката, четыре строчки, без объяснений. Звонки прекратились полностью, ни одного за весь день. Наш паблик вчера чистили от накрутки — минусили комментарии, а сегодня ботов сняли, будто выключателем щёлкнули. И, слушайте, наш учредитель, который в субботу был готов меня уволить с волчьим билетом, сегодня утром зашёл в кабинет и спросил, всё ли у меня есть для продолжения. Всё ли у меня есть, Геннадий Дмитриевич. Он у меня за шесть лет ни разу не спросил, есть ли у меня стул.

— Вы решили, что это я, — сказал я.

— Я вам этот вопрос собиралась задать примерно через минуту, но раз вы сами. Да. Первая мысль была ваша фамилия. Вторая — что у вас на такое кишка тонка, простите за прямоту. Дроздовский адвокат отзывает претензию через двенадцать часов после того, как её написал, — это не автосервис в Серпухове сделал. Это кто-то, кому Мещеряков перезванивает с первого гудка.

— Не я, — сказал я. — Честное слово. Я узнал об этом от вас три минуты назад и стою сейчас с таким же недоумением.

— Верю. — Она помолчала. — Хуже, что верю. Потому что если не вы, то я не понимаю, кто мне помог. А я, знаете, не люблю быть должна человеку, которого не могу назвать.

Вот это она сформулировала точно. Я даже позавидовал.

— У вас есть версии? — спросил я.

— Три, и все дырявые. Первая — конкурент Дроздова по горсовету, тот самый, что нас в прошлом году репостил. Не тянет: у него самого адвокатов на полторы ставки. Вторая — кто-то из тех, кто скупает его бизнес. Им скандал полезен, чтобы цену сбить, и мешать они не станут, но и защищать меня им незачем, я им никто. Третья версия мне самой не нравится: кто-то сверху, из области или из органов, кому Дроздов стал не нужен. Тогда мой материал — просто инструмент, а я в этой истории даже не автор, а гаечный ключ.

— Плохая версия. Но рабочая.

— Все мои версии рабочие, в этом их беда. — Она вздохнула. — Ладно. Я вам позвонила по двум причинам. Первая — предупредить. Если меня прикрывает кто-то большой, то и вокруг вас может начать шевелиться. Вы в материале не названы, но кто в городе знает, тот знает.

— А вторая причина?

— Вторая простая. Мне не с кем это обсудить. Мужу нельзя, он и так плохо спит. Редактору теперь тем более. — Она сделала паузу. — Вы, Геннадий Дмитриевич, странный человек, и я к вам отношусь с большим подозрением. Но врать вы мне за всё время ни разу не врали. Даже когда очень хотелось, я видела.

Врал я ей регулярно, и не по мелочи, только не в тех вопросах, которые она проверяла. Уточнять я не стал.

— Спасибо. Анна Игоревна, просьба. Первое: записи с трёх номеров сохраните отдельно, не в телефоне. Скиньте себе на почту и на флешку, флешку отдайте кому-нибудь, кто не связан с редакцией. Второе: с прорабом вашим встречайтесь в людном месте и не одна.

— Учу вас работать, а вы меня, — усмехнулась она. — Хорошо. Сделаю.

— И третье. Если этот ваш благодетель однажды объявится и попросит услугу — не соглашайтесь сразу, позвоните мне.

Она помолчала.

— Вы думаете, объявится?

— Люди, которые тратят звонок такого веса, всегда приходят за счётом. Не завтра. Но приходят.

— Вот и я так думаю, — сказала она. — Поэтому и позвонила.

Мы попрощались. Я положил телефон на столешницу экраном вниз и с минуту стоял, глядя на сырую курицу, которая всё это время терпеливо ждала своей духовки.

Потом задвинул противень, выставил таймер и вышел на террасу.

Солнце уже ушло за верхушки сосен, и в саду появились первые тени. Барон вышел следом, спустился на газон и сел там, глядя в сторону калитки, — вечерний обход у него по расписанию, но начинать без команды он теперь считал неприличным.

Я оперся о перила.

Восемь месяцев я жил внутри доски, которую сам расчертил. С одной стороны — Артур с его юристами, Иван с его фотографиями и таблицами, Марго с её календарём до пятнадцатого. С другой — Орлов, который мягко и вежливо прощупывал швы между моими двумя жизнями, и Дроздов, который перестал быть опасным как бизнесмен и стал опасным как загнанный человек. Все фигуры были мне известны, у каждой я понимал мотив, и даже когда меня били, я понимал, чем и за что.

А сегодня, за один день, на доске появились две новые.

Ракитин, вставший между Артуром и деньгами, который может оказаться моим случайным союзником, а может — чужим человеком, посаженным именно туда, где ему удобнее всего меня достать.

И кто-то безымянный, снявший с журналистки давление одним звонком, — тот, чью фамилию не спрашивают.

Я стоял и честно пытался понять, чего в этих двоих больше, угрозы или подарка. И не понимал.

Барон повернул голову и посмотрел на меня через плечо, ожидая команды.

— Иди, — сказал я. — Проверь там всё.

Он пошёл вдоль забора, обстоятельно, нос к земле. Ему было проще. У него весь мир делился на своё и чужое, и граница проходила по забору.

За один день в моей жизни появилось два новых игрока. Я не знал, кто они, не знал, кто их нанял, и — что хуже всего — не знал, на чьей стороне доски их следует ставить.

Таймер в кухне пискнул. Пора было заниматься ужином.