Несколько дней пролетели мигом — глазом моргнуть не успеешь, а уже ночь. Или ещё ночь, но нужно вставать и бежать. Война перекраивает любые привычные графики очень быстро, когда все мирные расписания и даже дни недели теряют всякое значение. Смысл теперь имели только часы: «через два часа эшелон», «через час перевязка», «в третьей — экстренная операция, часа на три!». И минуты, за которые нужно было решить и сделать очень многое, успеть. Или не успеть.

Пару раз мы даже оставались ночевать в моей холостяцкой каморке товарища Карло, где ещё совсем недавно ютились с Колей. Теперь она стала для нас с Оксаной чем-то вроде перевалочного пункта или номера в мотеле, когда дойти до квартиры сил не было, как и смысла, — через пару часов всё равно обратно, к столу. Жена не возмущалась и не скандалила. Она вообще редко по-настоящему возмущалась, эта стальная женщина, умевшая из любого тёмного угла устроить подобие уюта: расстелить шинель, согреть чай, заставить меня поесть и поспать хоть немного.

Шёл ноябрь 1941 года. Радиоприёмник в столовой хрипел голосом Левитана, который строго и ответственно уверял, что героическая Красная Армия ежедневно вела кровопролитные бои с оголтелыми и деморализованными ордами противника, стойко храня нашу советскую Родину, самоотверженно тесня врага. Про «героическую» и «кровопролитные» я верил — видел результаты каждый день, на своих столах, под своими руками. В остальное верили другие, и я изо всех сил старался им не мешать. Знания о том, что до сорок третьего года лучше не станет, наверняка принесли бы им, в полном соответствии с Ветхим Заветом, одну только печаль.

Окся, моя Окся, поддерживала, как могла. В этом времени хорошие, мудрые жёны тоже иногда пытались решать проблемы мужей, ну, или хотя бы посильно помогать им в этом. И не фразами вроде «я записала нас к семейному психологу, тебе придёт уведомление в календарь» или, упаси бог, «нам некоторое время надо друг от друга отдохнуть». Здесь, в прошлом, на Великой войне, всё было куда проще и честнее.

Она приносила кружку спирта, когда в ходе длившейся пятый час операции умирал раненый. Просто ставила передо мной и ждала, пока я выпью. Чуть ли не за рукав оттаскивала Покровского, пока я пил молча и зло на весь мир и на себя в первую очередь. Она тянула меня после операционного дня в столовую или Зинину комнатушку, где сидели свои — хорошие и добрые люди, тоже пытавшиеся, наверное, поддержать молодого доктора, пахавшего на износ. Она могла устроить молчаливый тихий фейерверк ночью в моей, нашей теперь, каморке-келье, а могла и среди дня втянуть меня в подсобку, где пахло хлоркой и старыми картонными коробками, и целовать так, что забывалось всё, кроме её губ. Она просто была рядом. Всегда.

Мы шли с рынка.

Я пёр на себе узлы, наконец-то понимая восхищение и восторг, с которым мне говорили о её визите по продскладам Коля и Серёга. Моя женщина могла, кажется, договориться даже с железобетонной плитой. Она торговалась так, что плакали армяне и евреи — в прямом смысле: один седой торговец-армянин, глядя, как она выторговала у него приличный кусок говядины за треть цены, только разводил руками и причитал, что «вах, такой жэнщины нэ видэл никогда!». А еврей-молочник, продававший творог, отдал ей кулёк почти даром, лишь бы она отошла от прилавка и не отпугивала покупателей. В части «добыть» она была на недостижимой высоте, конечно.

— Да он одичал, что ли⁈ — Оксана комментировала свой финальный этюд в овощном ряду. Мы уже прилично отошли от рынка, но она всё ещё кипела.

— За обычную редьку — такие деньжищи⁈ Будто золотым шафраном торгует! Ты видал, Вань? Да за эти деньги можно мешок картошки купить!

Я уже почти привык и к её яркой экспрессии, и к тому, что сквозь образ работяги-фронтовички нет-нет да и проскочит неожиданное сравнение или эпитет. «Золотой шафран» — это вам не «гнилая ржавая капуста». Впрочем, откуда у дочери профессора такие словечки, как-то глупо было спрашивать.

— Ну, ему ж тоже детей кормить, — остановившись и потянув, выпрямляя, спину, вставил я.

Спина ныла, картошка в мешке оттягивала плечо, а сумка с крупами больно врезалась в пальцы. Я посмотрел вперёд: чёрная Эмка со знакомым номером, оставленная недавно позади, оказалась на два дома впереди. Что ж, это даже как-то успокаивало.

— Ну так не за мой же счёт! — взвилась жена. И поправилась, чуть сбавив тон: — Ну, в смысле, не за наш.

Ей, как и мне, этот переход с «моё» на «наше» давался заметно нелегко. Но она очень старалась.

— Ну успокойся, родная. Ты и так пустила по миру весь базар, — перехватывая обратно сумки, сказал я.

— Да злит же, Вань! Три дня назад одна цена, а нынче — в три конца! — она остывала, но медленно, и впрямь как тяжёлый локомотив, которому нужно больше времени, чтобы затормозить.

— Ну так война, — использовал я вечный аргумент, которым везде и всегда объяснялось что угодно.

— Это да, — вздохнув, она чуть ссутулилась.

— Иван Николаич! Может, помочь? — голос того самого бойца, что не так давно подсказал мне точное время, заставил нас обоих вскинуться.

— Спасибо, Лёш, не надо! — отозвалась Оксана. Кажется, помнившая их всех поимённо, хотя я и в лицах-то путался. — Тут уж осталось-то всего ничего, как-нибудь сами.

— Хозяин-барин, — развёл руками он, отступая на шаг. — Иван Николаич, на минутку…

Парню было лет двадцать максимум. Он служил в непростых войсках. Но по отношению ко мне вёл себя так, будто я был старше не на четыре года, а на сорок. Или на две жизни.

— Дай вот эти, — Окся сняла с посиневших пальцев сумки. — И эту тоже. Остальное сам при.

— Есть — переть самому! — бодро отозвался я, ставя остальные узлы на мёрзлую землю и радуясь внезапной передышке.

— Иван Николаич, тут бумаги, в ящик класть не велено, велено лично в руки, — громко зашептал Лёша, не успела жена ещё зайти в подъезд.

— Давай. Ещё указания были? — Я принял пакеты, пытаясь пристроить их между картошкой и вилком капусты.

— Да, вот тут нужна подпись ваша, и вот тут, — протянул он планшет и карандаш. Авторучки, видимо, в НКВД были не у всех.

Я отметился, где было надо, подхватил узлы и пошёл домой.

— Иван Николаич! — как-то нерешительно окликнул юный чекист.

— Чего? — обернулся я, скривившись от боли в спине.

— Телефонный аппарат не занимайте и держите поблизости. Строго секретно, — это он едва ли не на ухо прошептал.

— Принял, добро, — кивнул я.

Такое говорили через день, привык уже. Не то чтобы мы с молодой женой в порыве страсти рвали провода или накрывали телефон одеялами, чтоб не отвлекал, конечно. Он, в принципе, особо часто и не звонил. А нам и некуда было по нему.

— Ваня, у нас гости! — голос жены звучал чуть напряжённо, но не настолько, чтоб я сбросил сумки и дёрнул из-за ремня ТТ.

Наган у меня забрали три дня назад, после стрельб, на которых я показал неожиданно неплохие результаты, удивив даже Серёгу Мальцева. Причём настолько, что он даже забыл спросить, где именно и когда мне «доводилось стрелять из такого». Оксе оставили револьвер, наказав не пренебрегать упражнениями. Она ответила весело и предсказуемо нецензурно.

— Соседи! — судя по голосу, выдержанной паузой она была вполне довольна. Как и тем, что я не влетел с порога с пистолетом в руках.

В гостях оказались супруги Ройзманы, Эсфирь Израилевна и Абрам Яковлевич. О том, что они жили этажом ниже, мы узнали на новоселье — они там, разумеется, тоже были. Новость о том, что по соседству проживает та самая Фира, что водила к нам в «четырёхсотый» струнные квартеты в детском сопровождении, сперва было насторожила. А потом мы опытным путём выяснили, неоднократно, что межэтажные перекрытия ненужных звуков не проводили. Ну, или что соседи имели профессиональное представление о такте — это нас тоже вполне устраивало.

Абрам Яковлевич, как выяснилось, трудился на ниве самодеятельности и народного творчества вместе с супругой. Хотя его длинные чуткие пальцы пианиста и наследственная печаль в тёмных глазах и выдавали некоторое напряжение. Наверное, он иначе представлял себе жизнь пианиста, репетируя сложные симфонии и сюиты, не думал, что доведётся учить голодных детишек играть на ложках и трещотках. За эти несколько месяцев случилось слишком много того, чего никто и в кошмарах увидеть не мог.

— Фира, вот я тебе точно говорю: не надо! — уверяла Оксана.

Я как раз входил в кухню: в правой руке — картошка и капуста, в левой — крупы и ещё какие-то узлы чёрт знает с чем, но нужным и тяжёлым. Сгрузив всё на стол, распрямился и поздоровался с соседями. Фира сидела на венском стуле с видом как минимум графини, сцепив руки на коленях и глядя на мою жену с горячей убеждённостью еретика.

— Мы с Фирочкой беседуем о репертуаре на будущий концерт, — пояснила Окся. Самодеятельный Абрам Яковлевич кивнул, подтверждая. — Я уверяю её, что грусть, даже сугубо светлая, в госпитале совершенно ни к чему. Как и прочие сложные эмоции!

Я чуть громче нужного опустил на столешницу ни в чём не повинную картошку, еле заметно подняв бровь. Давая понять увлёкшейся жене, что она снова играет вразрез образу. Оксана кашлянула и продолжила:

— Ну вот чего это такое, Фир? Красноармейцы лежат раненые, питание диетическое, скудное и по графику. И тут выходит в бальном платье эдакая сытая мышь с вот такой торбой, как у Вани, с сытыми брыльями, и поёт басом: «Я ехала домо-о-ой! Натибрила зерна-а-а!»

Этот романс она явно слышала и даже, вероятно, исполняла прежде. Не исключаю, что даже при Пастернаке. Голос был, конечно, небрежно-глуховат, но ноты выпевала идеально, даже похоже было чем-то на Изабеллу Юрьеву.

Мы начали было сдержанно смеяться, как вдруг удивил, оживившись, Абрам Яковлевич:

— А вы знаете, друзья мои, этимологию слова «стибрить»?

И тут же продолжил, не дожидаясь нашего ответа:

— Давным-давно войска Александра Македонского пересекали реку Тибр. И вот там-то у Белоземельской илы, кавалерийской сотни по-нашему, цыгане увели всех коней! Оттуда-то и пошло понятие!

Он явно был рад и доволен, что удалось хоть слово вставить, а тем более даже не одно. И что шутка, пусть и сомнительная с точки зрения истории, сработала.

— Я боюсь представить, что стряслось с воинством товарища Македонского при городе Пизе, — сочувственно покачала головой Окся.

Я фыркнул раньше, чем заметил ямочки на её щеках. Супругам Ройзманам понадобилось чуть больше времени, но расхохотались и они. Абрам Яковлевич хохотал, аж подвизгивая. Эсфирь Израилевна держалась до последнего, покрываясь тревожными пятнами, но тоже не вытерпела. Окся смеялась, как на привале, с той стороны Днепра, негромко, но донельзя заразительно и от всей души. Я, улыбаясь, пошёл в комнату, откуда раздавался уже второй настойчивый телефонный звонок.

Я потом долго корил себя за то, что не побежал сразу.

— Николин! — наверное, по моему голосу было слышно, что я улыбался.

— Ваня, бегом из дома! — голос Васина в трубке был не просто встревоженным — он срывался на крик. — Ближайшее бомбоубежище в Доме Культуры! Ничего не брать, бегом-бегом-бегом!..

Последние два «бегом» чёрная трубка орала в скатерть на столе, потому что меня в гостиной уже не было.

— Бегом! Вон из дома! Ничего не брать! — я влетел на кухню, схватил жену за руку и буквально сдёрнул со стула, чудом не уронив.

Она не спросила «что случилось?», не стала терять времени. Только мельком глянула на меня — и в её глазах я заметил то, что уже видел не раз: страх и преданную, отчаянную готовность. Бежать, драться или прятаться, по ситуации, но рядом, вместе. Главное — выжить. Обоим.

Соседи подхватились мигом. Видимо, проснулось генетическое чутьё.

Мы вылетели из дому вмиг, преодолевая лестничные пролёты не в два ли скачка. Перила мелькали, ступени гремели под сапогами, сердце колотилось где-то под самым кадыком. Входная дверь была распахнута, там маячил Лёша. Лицо его в тусклом свете подъездной лампочки казалось белым.

— Налево бегом! — лишнего он не говорил. Он вообще не говорил — он орал. Потому что над Тамбовом начинали выть сирены.

Этот вой — низкий, нарастающий, проникающий в самые кости — перекрывал всё. Я не раз слышал его и раньше, на учениях в прошлой жизни. Но тогда он был учебным, тренировочным, за которым обычно шло «всем спасибо, можно расходиться по рабочим местам». А теперь — настоящим.

И вслед за таким вот воем в прошлый раз приехал грузовик с умиравшими детьми.

До Дома Культуры, капитального строения с наверняка толстенными стенами и мощными перекрытиями, было метров триста. Мы бежали по пустой улице, а сперва просто вдоль домов, и было видно, как слева, далеко за вокзалом, взрывались в чёрном небе снаряды зениток. И слышно это тоже было отлично. Там же две батареи усиления, как говорил Покровский, неужто не выстоят, не закроют город, не сшибут с неба всю эту погань с чёрными крестами?

Я на бегу подхватил Оксану на руки и рванул вперёд ещё быстрее. Она не сопротивлялась — наоборот, обвила мою шею руками, прижавшись всем телом, чтобы не мешать бежать. Лёша нёсся где-то рядом, что-то крича, но я не слышал. В ушах стоял вой сирен и нарастающий гул моторов в непроглядно-чёрном небе.

Я почти успел…

Звук летящих бомб — это не свист, как в кино. Это низкий, утробный вой, который сначала едва слышен, а потом нарастает, заполняя всё вокруг. Кажется, что он идёт изнутри, из солнечного сплетения, парализуя каждый нерв, до которого достаёт, поэтому многие, впервые попавшие под бомбёжку или обстрел, сначала замирают, вытаращившись в небо. Если не сбить их с ног и не утащить в укрытие — так и будут стоять, пока не закончится налёт. Или пока не умрут.

Первая бомба упала где-то в стороне вокзала — земля под ногами вздрогнула так, что я едва не потерял равновесие. Вторая — ещё ближе, за Домом Культуры, и в небо взметнулся столб огня и жирного чёрного дыма.

Я бежал, не чуя ног. Впереди, метрах в ста, были раскрыты высокие двери ДК. Люди, мчавшиеся по улице из соседних домов и с другой стороны улицы, неслись туда же. Кто-то спотыкался и падал, кого-то подхватывали и тащили, некоторых — прямо по мостовой, волоком. Всё смешалось в один сплошной страшный мерцающий калейдоскоп.

Третья бомба упала где-то позади. Я не видел взрыва, только почувствовал, как горячая волна ударила в спину так, как будто чей-то огромный сапог двинул каблучищем прямо между лопаток. Я прижал Оксану крепче, но удар был такой силы, что мои сцепленные в замок руки разорвало. Её смело в сторону, как пушинку. Кажется, её ногти оставили полосы на моей шее. Или осколки.

Тишина. И знакомый визгливый писк в голове. Тот самый сумасшедший стоматолог верхом на трансформаторной подстанции снова сверлил мне мозг. В глазах царапал песок. Или пыль, или пепел, или земля, или неприятие произошедшего. Я лежал на холодной земле, не чувствуя холода, не понимая, где верх, где низ, не зная, кто я вообще такой.

Потом сознание начало возвращаться странными урывками. Впереди, за Домом Культуры, полыхало здание вокзала. Позади, на месте нашего дома, стояло… что-то такое, у чего не могло быть двенадцатой квартиры. У него того крыла вообще не было. Только чёрный разрушенный остов, из пустых глазниц-окон которого вырывались языки пламени. Перед ним полыхала липа, расколотая взрывом надвое. Не понюхать мне будущим летом с балкона медового запаха липового цвета…

Два удара. Шлепки ладонями по левой щеке, потом по правой. Каким-то чудом сообразил, что отбиваться не от кого — я бил себя сам. Какая-то часть меня, та, что хоть как-то ещё могла мыслить разумно, логично, звала таким доходчивым образом другую. Которая пока бесполезно осматривалась, пытаясь хоть что-то понять.

Так… Ты бежал оттуда. Вон туда. Взрыв был вон там. Тебя откинуло метра на два. Окся… Окся!!!

Вот воронка… Далеко от тротуара. Но не так далеко, как хотелось бы. Вот скамейка, я помню её. Она — последнее, что я помню. Вот — кусты. Слева от тротуара и справа, прибитые взрывной волной. Справа — не только ей…

Ноги. Сапоги. Чулки над ними. Остро дефицитные…

Осмотр. Осторожно, не резко! Не трогать лишний раз руками!..

В шинели две дыры, в проекции, кажется, селезёнки и… и точно — сердца. Сукно насквозь в крови.

Осторожно перевернуть. Лицо белое. Полоски крови из ушей и ноздрей. И изо рта. Пульс… ЕСТЬ!

Я подхватил её на руки и рванул к «четырёхсотому». Не слыша криков за спиной и вокруг. Не слыша даже сумасшедшего боя собственного сердца о рёбра изнутри.

Потому что до своего сердца мне не было вообще никакого дела.