Водитель проснулся минут через пятнадцать. Поёрзал на сиденье, включил передачу, и автобус опять покатил по шоссе как ни в чём не бывало. Ещё через десять минут впереди замаячила промышленная окраина города. По одному начали просыпаться пассажиры, послышались шутки по поводу возвращения мужей и жён из командировки.
— А вы стихи любите? — опять перешёл в наступление сосед.
«Стихи», — отдалось в голове у Ольги. Она смотрела в окно автобуса, залитое дождём снаружи и запотевшее изнутри, а перед глазами у неё вставала то спина Семёна, обтянутая белой рубашкой, то спина Семёна Семёновича, обтянутая чёрным свитером. Оба стояли, совершенно одинаково ссутулившись и обхватив себя руками. «Как я раньше не догадалась представить Семёна Семёновича без бороды?»
Но вот Семёны исчезли, и вместо них Ольга увидела саму себя — такую, какую она только что увидела во сне: чуть постарше, чуть выше ростом. Эта Ольга из сна понимающе смотрела на Ольгу настоящую. Понимающе, с сочувствием и чуть с иронией. Она что-то говорила во сне, но из всего Ольга сейчас вспомнила только последнюю фразу: «Когда маленькая девочка Оля проснётся в автобусе перед воротами, пусть она не рассчитывает на особые отношения с вожатой».
«Когда-нибудь маленькая девочка Оля проснётся в автобусе». Когда-нибудь… А сейчас надо было просто жить — заполнить наконец дневник практики, на последней странице которого красовался автограф Глафиры Денисовны: «Направленная для прохождения практики…, …зарекомендовала себя…, …и заслуживает оценки „Отлично“», — с перечислением всех регалий и титулов бабы Глаши, заверенный печатью филиала. Надо было зайти в одно неприметное здание в тихом центре города и получить полагающуюся зарплату. Надо было подогнать по фигуре джинсовый комбинезон. Надо было просто жить до момента этого «когда-нибудь».
Ольга Дмитриевна Миронова повернулась к соседу и, глядя ему в глаза, прочитала:
Когда ты сам по себе,
А вместо сердца — свинец,
И вместо шёлка — сума,
И та — изрядная рвань,
Когда в труде и борьбе
Сгорело всё наконец,
Надежда сводит с ума,
Прекрасноглазая дрянь!
И больше не раскрывала уже рта до самой остановки.
Ольга Дмитриевна завершает вечерний обход лагеря, заходит к себе в домик, смотрит на спящего Семёна. С облегчением улыбается: вот и ещё один день прошёл без происшествий. Достаёт из шкафа запертую шкатулку, в которой среди барахла хранится старый засаленный ежедневник. Раскрывает его и прочитывает несколько страниц. Хочет дописать в конце пару строк, но вместо этого открывает первую страницу, ту, где обычно пишут дарственные надписи, и читает:
Полюби их! О.
Сначала её лицо трогает слабая улыбка, а потом оно совершенно преображается, и перед нами оказывается не вздорная и ленивая «вожатка», а весёлая, заводная и добрая двадцатилетняя девушка, которая сама недалеко ушла от своих пионеров. Потом двадцатилетняя девушка исчезает и опять возвращается двадцатипятилетняя Ольга Дмитриевна. Только добавилась россыпь морщинок у неё вокруг глаз, и улыбается она теперь понимающе, с сочувствием и чуть с иронией.
Вожатая дописывает нужные строчки, прячет ежедневник и укладывается спать.