— Явился? Забирай ключи и иди работай.

— Добрая Глафира Денисовна. Тогда я пошёл. Работать. Увидимся…

— Подожди. Ты в подвале давно был?

— В Центре управления? Да вот, когда его замуровывали. Это, получается, три года назад.

— А Толя спустился вниз через памятник на этой неделе и не смог дальше первого уровня дорогу найти — всё время ходил кругами. Потом до него дошло, что это первый виток спирального коридора, только замкнутый в кольцо. Эта тварь научилась играть с пространством, Семён, и создавать локальные вакуоли. А скоро научится пробивать проходы наружу.

— Не надо меня успокаивать. Я и так всё понимаю.

— А я не успокаиваю, Семён. Я просто очень не хочу проснуться однажды одной из ячеек коллективного разума. И то, что мы делаем с пионерами, всё равно лучше для пионеров, чем такая участь. Можешь следующего активированного пионера взять в свою лабораторию и сам убедиться. Один-то пионер погоды не сделает. Только с одним условием: ты всё ему расскажешь.

* * *

Когда за воротами закричала обезьянка, Ольга дёрнулась было спасать. Но, вспомнив наставления, осталась сидеть, хотя её так и подмывало вскочить и броситься к животному, которое кричало от боли уже совсем как человек. Но Ольга сидела и сидела, вцепившись в стул побелевшими руками, а обезьянка уже не кричала, а только стонала, обессилев.

— А ты хотела сама пойти, — сказала Олеся, накрыв успокаивающе Ольгину руку своей. — Не бойся, всё идёт как надо. Я в первый раз тоже дёргалась. Это когда Электроника делали. Трофимов захотел себе универсального помощника-лаборанта, чтоб на все руки. А у шефа как раз проект готовый был. Получилось изумительно. Такой умнейший парень вышел, жаль, что туповатый.

Как можно одновременно быть умнейшим и туповатым, Олеся не расшифровала, да Ольга и не спрашивала, больше прислушиваясь к обезьянке по ту сторону ворот.

Стон за воротами перешёл в тихое поскуливание, а Олеся вдруг замерла и подалась всем корпусом вперёд, глядя на прибор непонятного назначения, больше всего похожий на железный сундук, к которому сходились из-за ворот все провода. Крышка сундука была откинута, демонстрируя зрителям несколько тумблеров, набор клавиш, стрелочных шкал, зелёных индикаторных полосок и светящуюся оранжевым цифровую шкалу.

— Видишь, какое старьё пользуем, — Олеся, судя по пропавшим интонациям, перестала обращать внимание на собеседницу и говорила совершенно машинально. — Шеф такой умница, а ему финансирование всё режут и режут. Как он результатов добивается — ума не приложу. Хорошо, что Трофимов, в благодарность за Электроника, шефу помогает с железом. Без него бы один только персонал для узлов штамповали.

Цифры на оранжевых индикаторах шкалы плясали, на взгляд Ольги, хаотически, изменяя свои значения от ноля до девятки. Но вот они сложились в известную Олесе комбинацию, и девушка закричала, так что все вздрогнули:

— Тянем!

А сама одним прыжком оказалась у сундука, защёлкав тумблерами и клавишами.

Ольга была ближе всех к воротам и, соответственно, ближе всех к верёвке, привязанной вторым концом к тележке с обезьянкой. Она и оказалась у этой верёвки первой, подхватила её и подняла глаза, чтобы убедиться, что обезьянка ещё жива. Подбежали техники и дневальный, оттеснили Ольгу, втянули несчастную обезьянку вовнутрь и закрыли ворота.

Обезьянка лежала на спине, вцепившись у себя за головой в прутья клетки. Шлем слетел и сейчас бесформенным комком валялся в углу. Животное еле заметно дрожало, невидящие глаза были открыты, а из уголка рта стекала струйка крови. «Бедная», — подумала Ольга. Захотела подойти поближе, но всё не могла решиться.

— Кажется, всё в порядке. — Олеся достала из сундука кассету и спрятала её в карман. — Всё, Оль, больше ничего интересного не будет, можно идти по домам. Остальное всё техники сделают.

— Сделаем, сделаем, девочки, — подтвердил один из техников, водружая сундук рядом с обезьяньей клеткой. — Сейчас скотинку коновалу сдадим, а утром за приборами вернёмся.

До площади всем было по пути. Техники продолжили свой разговор, но как Ольга ни вслушивалась, больше ничего интересного не услышала: говорили о футболе, о рыбалке и о политике. А когда мужчины со своей поскрипывающей тележкой отстали, Олеся вдруг задала Ольге вопрос:

— Оль, вот ты среди них почти две недели жила. Это на две недели больше, чем любой из нас. Скажи, пожалуйста, они — люди?

— Да, — не задумываясь, ответила Ольга. И после паузы ещё раз: — Да.

А в эту паузу уместилась мысль: «А ведь и правда — да. Даже такие, какие они были в первые дни, когда я хотела сбежать, — они где-то там, глубоко внутри, хранили человечность. Я же видела следы от слёз на щеках у „механической“ Слави».

— Оль, я тоже думаю, что да. То есть хочу так думать, но… Ты только никому не говори, потому что это секрет. Но у нас тут живёт девочка из них. Очень хорошая девочка, первый удачный микс. Девочка как девочка. Умная, красивая. Поёт замечательно, танцует, играет на всех инструментах. Мы все её очень любим. Вот только каждый цикл она забывает всё, что узнала, и каждый цикл для неё начинается с того, что её папа привозит её сюда отдохнуть и чуть поработать, по четыре часа в день. Ну, это она считает так… Вот посмотришь на неё, и кажется, что она — человек, ну, пусть с проблемами с памятью. Но я же знаю, как они создаются. Мы сами с тобой сегодня одного создали. Людей так не делают. — Олеся улыбнулась. — Ой, мы уже пришли. Тебе — налево, а мне — направо. А, тебе же ещё собираться. Ну, ты, как приедешь в конце цикла, обязательно заходи, а то все разъехались по отпускам, и мне даже поболтать не с кем.

На том и расстались, улыбнувшись друг другу. Олеся убежала, стуча каблуками, куда-то в северную часть посёлка, а Ольга, посмотрев ей вслед, направилась к себе. Нужно было принять душ, переодеться в вожатскую форму, упаковать подарки и, если останется время, хоть чуть-чуть подремать.

Дома Ольга, делая свои дела, всё размышляла над разговором с Олесей. Всё думала, чем определяется человек — происхождением или тем, что внутри него: мыслями, чувствами, эмоциями. Подумала ещё: «А ведь можно сказать, что эта несчастная обезьянка кричала при родах. А раз человек намного крупнее обезьяны, то ей очень больно было. Вот она и кричала. Олеся, конечно, шутила, что собирается пройти через это, чтобы не стареть. Но ведь кто-то же прошёл — откуда-то это уже известно? Боль, наверное, была жуткая. Если обезьянка, бедная, так кричала. А кто-то и погиб — Олеся говорила, что человек или погибает, или вынужден жить здесь».

Девушка ещё раз стала вспоминать увиденное.

Вот взгляд скользит вдоль верёвки и упирается в тележку и в клетку с лежащей навзничь обезьянкой.

Вот взгляд бежит по кругу и обнаруживает, что всё пространство вокруг тележки закрыто густым до непрозрачности туманом, который не в силах пробить фонари, освещающие пятачок перед воротами. И только вокруг тележки туман чуть отступил, образовав пузырь чистого пространства, включающий в себя и ворота.

Вот странный вырост из стены тумана, больше всего похожий на человеческую фигуру. Ноги фигуры расплываются на уровне колена, а руки ухватились за прутья клетки рядом — нет, не рядом, а поверх рук обезьянки.

Вот фигура подняла голову и посмотрела безглазым комом тумана на Ольгу. Ольга тогда пропустила это ощущение чужого взгляда, потому что побежавшие техники схватили верёвку и быстро-быстро потянули её к себе, и надо было помогать им, и некогда было что-то чувствовать. А сейчас вспомнила. Ощущение внимательного, но совершенно безэмоционального взгляда.

И тут Ольга поняла, что это ощущение вернулось. Казалось, что так же — безэмоционально-внимательно — на Ольгу смотрит сама чернота за окном. Ольга вздрогнула: всё-таки жутковато жить одной не то что в четырёхместной секции, но и на этаже. И, кажется, спокойно подремать в ожидании автобуса не удастся.

Ольга глянула на часы: до автобуса оставался ещё час. «Не так и много, можно потерпеть. Пойду к воротам, там хоть солдатик дежурит. Всё не одна».

* * *

Ольга сидела на лавке около будки дневального и зябко ёжилась, ожидая автобус. Она сидела так уже довольно давно и успела основательно продрогнуть. Ночь выдалась прохладной, а вожатская форма нисколько не грела.

Дневальный всё ходил по площадке с метлой в руках, делал вид, что подметает и так идеально чистую, с точки зрения Ольги, площадку, и время от времени преданно поглядывал на пакет с конфетами, напоминая своим поведением Ольге дворовую собаку, учуявшую колбасу в сумке у домохозяйки. «Хватит с тебя одной конфеты, — подумала Ольга. — У меня и без тебя есть с кем поделиться».

Солдатик оказался робкий и не решался подойти поближе и заговорить с девушкой. А Ольга не знала, радоваться этому или сожалеть, потому что говорить не хотелось, но разговор отвлёк бы её от длящегося неприятного ощущения чужого и чуждого взгляда из темноты.

«Интересно, это нервы или это оттого, что я смотрела туда, на клетку и туман за ней? Как там сказала Олеся: „Обратила внимание системы на себя“. И что теперь будет? Нет, Олеся сказала „Система“ — с большой буквы. Что бы это ни значило, но Система с большой буквы интересуется мной».

Застучали шаги. Дневальный выпрямился, прислушался, прислонил метлу к своей будке и шагнул навстречу вышедшему из темноты офицеру. И почти сразу же Ольга почувствовала, что автобус уже пришёл и ждёт её за воротами. Ольга почему-то ожидала, что сегодня её будет провожать тот же капитан, что и две недели назад, но нет. Офицер принял рапорт дневального, поздоровался с Ольгой, спросил, показав подбородком на пакет, все ли это вещи, и, получив утвердительный ответ, принялся на пару с дневальным открывать ворота.

Она попрощалась с незнакомым офицером, выдала солдатику из своего пакета ещё одну конфету, на этот раз шоколадную, и шагнула в автобус, чтобы заснуть в нём, едва устроившись в кресле, — сказалась бессонная ночь.

Автобус, как и две недели назад, мазнул фарами по воротам, развернулся на тесном пятачке и унёс Ольгу ещё на цикл к ставшим уже почти родными пионерам. Вот он поднялся на ближайший холм, мелькнул габаритными огнями и исчез, перевалив через вершину, но на следующем холме не показался, а вместо этого покрылся рябью и исчез для внешнего наблюдателя, если бы таковой нашёлся.

А для Ольги, если бы она не спала, всё выглядело бы так, будто автобус въехал и теперь катится по туманному коридору, одна стена которого белая, а другая — розовая, чтобы точно в назначенное время вынырнуть из ниоткуда в точно такой же долине между холмами, прокатиться по шоссе и остановиться у ворот пионерлагеря «Совёнок». Того, который значился в каталоге под шифром «Узел № 15».

Ольга проснулась, забрала с соседнего кресла пакет, спокойно, без всякой суеты, вышла из автобуса, прыгнув прямо из салона на асфальт, минуя подножку. Мягко спружинила ногами, сделала два шага вперёд, потянулась к уже посветлевшему небу и на секунду замерла так: стоя на носочках, раскинув руки и глядя в небо. «Здравствуйте, милые!» Засмеялась, перехватила пакет с подарками, поправила свободной рукой сбившуюся после прыжка юбку и чуть не вприпрыжку побежала сквозь приоткрытые ворота к зданию кружков.

А пять минут спустя вожатая уже стояла на крыльце и вглядывалась в приближающуюся к ней девичью фигурку.

— Привет, ты, наверное, только что приехала?

— Здравствуй, Славя. Двадцать минут назад. — Ольга не смогла сдержать улыбки. — Только знаешь, давай на «вы». Я всё-таки ваша вожатая, а ещё меня Ольга Дмитриевна зовут.

— Вожатая? — Славя радостно распахнула глаза. — Вот здорово! А то мы вчера поздно вечером приехали, а нас никто не встречает. А откуда вы знаете, что меня Славя зовут?

— А тебя просто по-другому и назвать было нельзя. Только Славей. Ну, беги по своим делам, а я пока к себе в домик. Только предупреди всех, что линейка в девять на площади.

«Ничего не помнит. Жаль, но остальные, наверное, так же. Но наплевать, что они ничего не помнят — это те же самые девочки и мальчики. Господи, как будто домой приехала! Главное, сегодня на линейке не улыбаться рот до ушей. Я же строгая!»