«Полуоткинутое кресло, шум мотора, мягкое покачивание. Да, это автобус, начался очередной цикл. Это значит, что у меня, как и всегда, есть полчаса до того, как начнут просыпаться прочие пассажиры: копии и миксы. Как и всегда… „Вы умерли, и у вас в запасе вечность!“ — только это меня и утешает. Я про то, что я умер. Хорошо, я, как и всегда, потерплю до сегодняшней ночи, не буду нагонять жути и мрачных мыслей на „пионеров“. В конце концов, они дети, сколько бы им ни было лет на самом деле и сколько бы ни было лет их оригиналам. И чтобы не портить смену в пионерском лагере той копии-заглушке, с которой я делю это тело, надо произвести на товарищей по отряду более-менее приятное первое впечатление. Пусть я буду непривлекателен, но хотя бы забавен и безобиден. Как и всегда… „Разрешите представиться, Паганель, версия неизвестно какая по счёту, стереотипная“. Плохо то, что моя память и память той копии практически не пересекаются. Он даже в более выгодном положении, чем я. Я о нём вообще ничего не знаю, а у него хотя бы мои имя, фамилия и все мои способности. А может быть, ему роль ДʼАртаньяна больше по душе?

Ну что ж, пора присмотреться к компании. Хотя что к ней присматриваться? Всё те же и там же. Я никогда особо не интересовался здешними копиями, но за столько циклов запомнил, деваться некуда. Даже если от каждого цикла я оставляю себе всего лишь шесть часов.

Сыроежкин спит на соседнем кресле. Сейчас он проснётся и начнёт знакомиться. Через проход от нас — Женя и Лена. Позади, в конце салона — Ульяна и Алиса. Где-то впереди — Мику и Саша. Вроде и всё, с остальными я не успеваю познакомиться, остальные меня не интересуют. Пока Сыроежкин не проснулся, надо сообразить, как избежать диалога с Глафирой Денисовной. Потому что она опять начнёт… Правда, я не видел её десяток циклов, не меньше. Неужели всё? Интересно, как Система это обыграла? Нет, ничего интересного, повариха и повариха, кто её запоминает, кроме активированных? Приехала заглушка — копия или микс из резерва.

Господи, ну когда же я сдохну? Когда мой сосед по этому телу разовьётся настолько, что захватит над ним контроль целиком? Как же мне надоело просыпаться.

Можно и глаза открыть. Всё равно скоро уже лагерь, а там притворяться спящим не получится.»

Подлинник Александра Трофимова открыл глаза, осторожно покосился на соседа справа и вздрогнул. Вместо привычного и ожидаемого Сыроежкина на сиденье рядом дремал полузнакомый парень лет двадцати пяти. Каштановые волосы, пионерская рубашка с закатанными рукавами, галстука нет, а на шее чёрный капроновый шнурок, прячущий что-то под рубашкой, длинные брюки. «Э-э-э… Физрук, кажется. Как его? Семён, да. Копия… забыл. Забыл должность человека-оригинала — кажется, он миксами занимался. Только эта копия вроде как постарше стала выглядеть, чем была». А парень почувствовал, что его разглядывают, открыл глаза, посмотрел на Александра понимающим взглядом, кивнул, здороваясь. И, ничего не говоря, поднялся с кресла и пошёл в хвост автобуса, где с последнего ряда уже раздавались голоса проснувшихся Алисы и Ульяны. «Проснулись уже. Значит, тоже активированные. О, и Лена с ними. А на её месте кто?» Александр поправил очки и пригляделся через проход. В кресле рядом с Женей, подставив ей своё плечо вместо подушки и прижавшись щекой к её затылку, спал Сыроежкин. «Сейчас они проснутся, и случится скандал, — равнодушно подумал Александр, — обычно скандал за ужином случается, а тут случится в автобусе. Флуктуация-с».

— Сёмка… — раздалось сзади. Александр подождал продолжения, но ничего, просто «Сёмка», и дальше шуршание, пыхтение и скрипнуло пару раз. Как будто кто-то потеснился на сиденье, чтобы посадить ещё одного человека. Разговор за спиной продолжился, но разговаривали вчетверть голоса, так что слов было не разобрать за шумом автобуса. Улавливался только сам факт разговора.

Под эти голоса Александр и задремал второй раз. А разбудил его протестующий девичий крик. Слова спросонья были непонятны, но вот то, что так может кричать только оскорблённая невинность, ясно было и без слов. Когда вопль прервался, стали слышны сдерживаемые смешки с заднего ряда. «Пересадили Сыроежкина, пока он спал. Хоть вы и активировались, но как были детьми, так и остались», — подумал Александр. Кто-то шлёпнулся рядом на сиденье, и тут же следом прилетела тряпка, зацепив Александра по носу и сбив с него очки. Пришлось открывать глаза и изображать только что проснувшегося, благо без очков это было нетрудно.

— Как тебя там? Который в очках. Прости, я не хотела. А ты, лохматый, ещё раз начнёшь руки распускать — лучше сразу костыли заказывай! Или нет, не заказывай. Тебе же всё равно костыли держать нечем будет.

Александр наконец нашёл очки и смог разглядеть и уже отвернувшуюся к окну и демонстрирующую всем свой затылок Женю, и сбитого с толку Сыроежкина, и бейсболку, принадлежащую тому же Сыроежкину и валяющуюся сейчас на полу.

— Ведь ничего же не делал. Проснулся, а ты у меня на плече спишь и с плеча сползать начала. Ну я и пошевелился чуть, чтобы тебе удобно было, — тихо бормотал смущённый сосед.

«Пора вживаться в роль», — подумал Александр. Он поднял с пола бейсболку, непонимающе оглядел её, отряхнул. Потом, словно что-то сообразив, протянул её Сыроежкину.

— Вот, возьми, пожалуйста. Ты, наверное, уронил, когда спал.

— Да, спасибо, — Сыроежкин чуть покраснел, но говорить, как было дело, не стал.

У Сыроежкина нашлась другая тема для разговора. Внимательно посмотрев на Александра, он округлил глаза и уже другим голосом, обращаясь как к старшему, спросил:

— А ты — тот самый Шурик Трофимов?

— Да, я… Шурик Трофимов, но почему «тот самый»?

— Ну как же, я читал о тебе в журнале. Победитель трёх всесоюзных олимпиад: по программированию, по кибернетике и по робототехнике. Мы по твоей статье в кружке робота собирали.

И разговор пошёл по накатанной многими циклами колее. Можно было не задумываться об ответах — язык сам знал, что нужно говорить. Александр и не задумывался, поглядывая между репликами в окно автобуса. Вот и последняя опора ЛЭП перед воротами, обозначающая внутренний периметр. Автобус начал плавно сбавлять ход. Зашевелились пионеры, самые нетерпеливые уже откинули подлокотники кресел и сидели, выставив чемоданы и свесив ноги в проход, готовые сорваться с места и побежать к дверям в ответ на шипение пневматики. По проходу быстрым шагом прошёл Семён. Да, Александр узнал его, вот только много циклов назад перед расставанием в посёлке Семён выглядел на семнадцать лет, а сейчас казался двадцатипятилетним. «Видимо, активировался, сумел встроиться в Систему, — подумал Александр, — и Система привела его облик в соответствие с новой функцией. Помнил бы я циклы — я бы знал точно».

Когда автобус начал разворачиваться, перед тем как окончательно остановиться и открыть двери, а пионеры приготовились сорваться с места и устроить свалку перед дверями, от передних сидений раздался резкий свисток. Это было настолько неожиданно, что все вздрогнули. «Не по программе, — отметил про себя Александр, — хотя да, он же активированный».

— Уважаемые пионеры и примкнувшие, — с интонациями экскурсовода заговорил Семён, — наш самолёт совершил посадку в аэропорту «Совёнок один», через несколько минут подадут трап, а пока прослушайте…

«Дурачится», — не то чтобы Александр был против, но не полагалось так. Пионеры должны были сейчас под управлением заложенных алгоритмов встать и, устроив, конечно, свалку, но свалку управляемую и декоративную, выйти из автобуса. И уже там, на площадке, при появлении вожатой жёсткие поведенческие алгоритмы первого и второго уровней должны были перестать действовать. А то, что делал сейчас Семён — оно просто сбивало с толку управляющие программы… Александр опять прислушался к Семёну.

— …Поэтому тот, кто выйдет последним…

— Тот тухлый помидор! — закричал неизвестный пионер из среднего отряда.

Это Александру он был неизвестный, но не Семёну, заблокировавшему входные двери.

— Умница, Виктор, — делая ударение на последнем слоге имени, отчего оно начало звучать на французский манер, парировал Семён. — Но ты не угадал. Я всего лишь хотел сказать, что тот, кто покинет автобус последним, получит право выбрать себе любой домик для проживания. А первого выскочившего на улицу администрация заселит в домик по своему выбору.

— Эй!.. — закричали с задних рядов.

— Поправку принимаю. Это касается только пионеров среднего отряда и их домиков.

* * *

Давно уже вышел младший отряд, был встречен вожатой и построен у ворот. Только две девочки и три мальчика подбежали к компании с заднего сиденья «Икаруса». Обнялись — некоторые с удовольствием, некоторые неловко, но всё равно с радостью — и убежали назад к своим. Давно уже чинно (по сравнению с октябрятами — чинно и степенно) вышел из «Икаруса» отряд старший и стоял кучкой на обочине. Уже Ольга Дмитриевна подошла к старшим пионерам, заглянула в автобус, шепнула на ухо Семёну: «Сам кашу заварил — сам и расхлёбывай», — и увела октябрят в лагерь. А средний отряд продолжал сидеть в автобусах, причём как в «Икарусе», так и откуда-то прознавшая об праве выбора домиков та часть отряда, что ехала в ЛАЗе вместе с октябрятами.

Старшие отошли с асфальта в тень и уселись — кто на чемоданы, кто просто на траву.

— Алис, может, уведёшь старшаков? А то им ещё бельё и форму получать и домики, кстати, занимать.

— И пропустить всё веселье?

Александр сидел на своём чемодане, вполуха слушал Сыроежкина, севшего на своего любимого конька о перспективах робототехники, и неожиданно для себя начал мысленно анализировать сбой поведенческого алгоритма среднего отряда.

«Нет, со своими механизмами я бы элементарно разобрался: перезагрузил и всё. А эти — это Виолетты подопечные, и даже не Виолетты, а того, кто там у неё главный по этологии был. Длинный такой блондин, имени не помню. Можно и этих перезагрузить, конечно. Сейчас самое начало цикла, они даже не поймут ничего. Взять у Глафиры выключатель, и привет. Но что делать с активированными — уж очень они все похожи на людей? Распространяются ли на них этические нормы? Хотя у Глафиры двадцать пять лет назад рука не дрогнула, пусть она и любила их. Хватило у неё совести, хватило и у меня, пусть я и не довёл дело до конца. Стоп! Вот мысли об этом — табу! Только где та Глафира? И выключатель? Ну хорошо, если нельзя перезагрузить, то надо на них влиять с другой стороны…»

— Сенька, давай их пинками выгоним! — прервал размышления голос Алисы.

— Что? И Катьку с Викой, Макса и Витьку тоже выгонишь? Дружескими пенделями?

— М-да, проблема. А может, это не те? Не наши?

— Те, те. Я проверил.

«…А активированные, оказывается, могут дружить с пассивными. Интересно, чья это заслуга? Так, я, кажется, нашёл выход. Но стоит ли помогать „Сеньке“? Наверное, стоит. Я, правда, выйду из образа и подставлю Шурика, но не сидеть же здесь до конца цикла».

Александр встал, извинился перед Сыроежкиным и, не глядя ни на кого, подошёл к Семёну.

— Простите, пожалуйста. Можно вас на пару минут?

— Да, конечно. И, Александр, можно на «ты»?

— Тогда я Шурик, в крайнем случае, Саша. А Александр… Я… тебе уже, помнится, говорил…

Пять минут спустя сидячая забастовка среднего отряда закончилась. Повеселевший Семён сначала попросил весь средний отряд собраться в одном автобусе, чтобы не повторять два раза. Потом, когда просьба была выполнена и все пионеры собрались в «Икарусе», от администрации лагеря последовала ещё одна вводная.

— Я говорил, что последний вышедший из автобуса будет сам выбирать себе домик?

— Да-а-а!

— Я говорил, что первого вышедшего из автобуса администрация поселит, не спросив его мнения?

— Да-а-а!

— Так вот, продолжаем разговор. Вас здесь сорок два человека (Александр, услышавший эти слова, пожал плечами). Домик себе будет выбирать не один — самый последний, а домики будут выбирать те двадцать один человек, что выйдут последними. Последний выбирает из двадцати одного домика, предпоследний — из двадцати, предпредпоследний — из девятнадцати. Вы меня поняли. Согласны?

— Да-а-а!

— Но сначала администрация расселит вышедших первыми пионеров в лучшие домики. А вы уже напрашивайтесь к ним в соседи. Если они, конечно, захотят вас взять.

— У-у-у-у…

— Вот такое у-у-у-у… Или вы сейчас разобьётесь на пары и сами разберётесь, кто, где и с кем будет жить. — Семён сунул в руки ближайшему пионеру план лагеря. — Кстати, для этого необязательно сидеть в автобусе.

Потом был сумасшедший вечер: расселение по домикам, визит на склад за бельём и пионерской формой, где задёрганные Алиса с Ульяной рычали на бестолковых пионеров. («Ульяна тоже выросла и теперь старше Алисы», — отметил про себя Александр.) Ужин и вечерняя линейка, на которой вожатая зачитала правила внутреннего распорядка и познакомила пионеров с персоналом лагеря.

А после линейки наступило некоторое затишье: пионеры распаковывали чемоданы; Алиса с Ульяной, умаявшиеся на складе, валялись у Алисы в домике и неспешно беседовали; Семён валялся на лавочке около футбольного поля, закинув руки за голову, разглядывая облака и размышляя; Лена, в который уже раз за все циклы, обходила с Сашкой и Мику лагерь, показывая достопримечательности и закоулки; Ольга Дмитриевна у себя в домике спешно перепечатывала на взятой в библиотеке машинке «План мероприятий на I смену».

* * *

— Шурик, ты не хочешь в библиотеку записаться? — пряча глаза, спросил Сыроежкин.

«В библиотеку? И читать здешнюю идеологическую макулатуру и книги о приключениях?»

— Знаешь, Сергей, наверное, у меня не будет времени на библиотеку. Но я подумаю до завтра, — Александр спохватился, что не знает, записывался ли Шурик в библиотеку. — Всё равно с обходными бегать. Ты иди сейчас, если хочешь. Заодно посмотришь, что там есть. А я… поработаю.

Несколько минут Сергей колебался между интересом к науке и интересом к Жене. А потом убежал, для очистки совести пообещав, что вернётся, как только запишется.

Это «как только» продлится почти до полуночи. Сперва Сыроежкин несколько раз с независимым видом пройдёт мимо библиотеки, как будто он там случайно гуляет. Потом, почти решившись, подойдёт к двери и уже почти возьмётся за ручку, когда услышит смех и голоса Мику и Саши. Сыроежкин испуганно отпрыгнет и снова сделает вид, что он здесь ни при чём. Девочки, даром что не проснувшиеся, прекрасно сообразят, в чём дело, и, проходя мимо, захихикают. Отчего бедный Сыроежкин потеряет половину решимости, сделает ещё круг по лагерным Ульянкиным тропам и вновь окажется у библиотеки только через полчаса после её закрытия, подёргает дверь, вздохнёт, взъерошит волосы и уйдёт на берег между пристанью и пляжем. И там, укрывшись за деревьями от посторонних глаз, сидя на бревне, будет грустно кидать камушки в воду.

А Женя, наблюдавшая за всеми этими танцами через окно и прождавшая Сыроежкина ещё двадцать минут после закрытия, расстроенная, засядет в своём домике и будет грустить: «Вот в общем-то неплохой и, кажется, серьёзный и интеллигентный парень так и не решился зайти. Я бы извинилась перед ним. Может, моя жизнь бы изменилась? Зря я на него наорала там, в автобусе. Он же ничего плохого и не хотел. Может, завтра зайдёт? Ну почему, почему у меня всегда всё наперекосяк выходит?»

* * *

Александр Трофимов после ухода соседа подождал ещё минут тридцать, потом поднялся и, оставив записку Сыроежкину, отправился в кружок кибернетики. До нужного ему времени оставалось ещё больше двух с половиной часов, но Александру делать в домике было совершенно нечего — домик принадлежал Шурику. Хотелось просто посидеть в одиночестве, когда никто не будет восхищаться «стальным фанатиком науки» (кажется, так), но не получилось. В клубе пахло свежезаваренным чаем и выпечкой, в клубе оказались Семён и Ульяна. Александр мысленно поморщился, но не выдал своего неудовольствия.

— Это ведь Шурика обиталище, а не Александра. А я всё-таки замначальника здешней богадельни, — Семён иронически хмыкнул. — Так что присоединяйся.

— Мы скоро уйдём, — добавила Ульяна. — Попрощаемся с тобой и уйдём. А то нехорошо тебя просто так отпускать.

Александр молча сел на свободный стул, налил в придвинутый к нему Ульяной стакан чаю из литровой банки, благодарно кивнул, посмотрел на Ульяну и спросил:

— Ульяна, та самая? Нашлась? — Не хотелось ему, чтобы кто-то начинал выспрашивать о причинах его поведения или уговаривать остаться. Поэтому Александр и задал тему разговора. — Я подозревал, что здесь именно ты, а теперь вижу.

Ульяна смущённо покраснела и пожала плечами.

— Да, наверное. Мне… нам подарили одну фотографию. И на ней точно мы с Сёмкой. И я мало что помню, но как я печатала эту фотографию, я вспомнила. Сыроежка печатал фото по чьему-то заданию, и я попросилась в лабораторию со своей плёнкой. Ты знаешь, Саша, он почти не изменился с тех пор. Всё тот же очень способный, безотказный, старательный и очень наивный мальчик, — Ульяна постепенно заводилась, это чувствовалось по голосу. — Он всё рассказывал, что отучится ещё год и поедет в Москву поступать в Бауманку. Как он жалеет о том, что побоялся написать заявление и сдавать выпускные экзамены за десятый класс экстерном и теперь из-за этого ещё год в школе потеряет. А я-тогдашняя слушала и всё не решалась ему сказать, что никакого будущего, никакого «через год» и никакой Бауманки у него не будет. Что он так и останется тут вечным Сыроежкой. Универсальным помощником-лаборантом. Александр, за что вы с ним так поступили? За что вы с ними так поступили? Я понимаю, копии — те побочный эффект, дубликаты — они хоть информированы были, подлинники — вообще настоящие. Но миксы? Которых можно было и не создавать, не отправлять в этот бесцельный бег по кругу! Я спрашивала с Сёмки, но он всего лишь дубликат, а вы — последний подлинник здесь. Я бы у бабы Глаши спросила, но тогда, когда она ушла, я ещё не понимала ничего. Виола и Анатолий — Сёмка сбросил их до нуля — тоже не спросишь. Остались вы. Я вас не обвиняю, но хочу понять, хочу услышать хоть какой-то ответ. Вы сейчас уйдёте, я не собираюсь вам мешать. Но в следующем цикле я задам тот же вопрос. — Ульяна вскочила на ноги и выбежала из здания клубов.

Александр проводил Ульяну непонимающим взглядом.

— Семён. Это ведь твой оригинал был заведующим лабораторией синтеза биосистем. Если хочешь Ульяне помочь, покопайся в памяти. А моё мнение — всё, что может быть создано, должно быть создано. Вопрос только правильного применения.

— «Какая великолепная физика!» Кроме того что не мешать, я могу ещё что-то для тебя сделать?

— У тебя есть выключатель?

— Нет, я уничтожил их. И свой, и Виолы.

— Тогда ничего.

Они поднялись одновременно, подошли к двери, Александр как хозяин протянул руку Семёну, прощаясь.

— Спасибо, что зашли. И передай Ульяне, пожалуйста, что когда рожают детей, то их согласия тоже не спрашивают. — Потом посмотрел на часы. — Ещё примерно час, если что понадобится, то обращайся. После — не приходи.

* * *

Когда пришёл Семён, Ульяна сидела в бывшей тренерской, а теперь официальной квартире Персуновых и всхлипывала.

— Сёмк, ты ведь у Шурика узнать что-то хотел. А я всё испортила. Хотела просто попрощаться с ним, а всё испортила. Не смогла замолчать. Но мне вдруг их так жалко стало. Миксов этих. Что Женю, что Мику, что Сыроежку. У нас, у всех остальных, хоть какое-то прошлое, но было. Помнишь, как плясала от радости Алиса, когда о своём детстве рассказывала — всё, что вспомнила? Про стрекозу эту. Хотя там рассказов-то на полчаса, копия же. А она это детство всё вспоминает и вспоминает. Вот и сегодня тоже. А у этих-то и детства нет, всё придуманное, и вся жизнь — только бег по кругу, а когда они проснутся, то ничего. Ни-че-го. Я же сама была в их шкуре. Я же, как проснулась, не могла ничего вспомнить о себе, о своём детстве — ни о настоящем, ни о придуманном. Знаешь, как это тоскливо? Пока девочки нам ту папку не принесли и у меня не начала память просыпаться. А Шурик — ну, он не Шурик сейчас, конечно, но мне так привычнее — спросил: «Нашлась?» Я-то нашлась, но я вот взяла и о миксах вспомнила. Они-то никогда не найдутся.

— Рыжик. — Семён привычно коснулся кончика Ульянкиного носа указательным пальцем. — Куда ты дела Ульянку?

— Да никуда я её не дела. Тут она, где всегда. Просто бывает и Ульянке грустно. Ты лучше скажи, Сёмк, почему ты в автобусе не стал делать, как Шурик предложил? А взял и поступил по-своему. Ведь ты же этим пионерам ничего нового не сказал. А они взяли и послушались.

— Просто, Рыжик, те пионеры и сами понимали, что сидячая забастовка зашла слишком далеко. Вот и ухватились с радостью за компромисс с администрацией. Помнишь, как в прошлом цикле двое чуть не подрались из-за Катьки? И зависли на полушаге к драке, и тоже не знали, что делать. Алгоритмы поведения сыпятся постепенно. Пионерам всё больше приходится думать своей головой, а голову тренировать нужно. Вот я и пытаюсь делать так, чтоб потом не бегать за ними и носы не подтирать, чтобы они сами за себя думали. Часто вот такие казусы получаются, как в автобусе.

* * *

А Александр сидел перед включённым компьютером и набивал по памяти длинную последовательность знаков, лишённую видимого смысла. Нажал «Ввод», подождал, пока на экран не выползет таблица, просмотрел её, удовлетворённо кивнул, достал наушники и подключил их к компьютеру. Посмотрел на часы: до нужного времени оставалось ещё десять минут, хватит на одну сигарету. Выдвинул нижний ящик стола, вытряхнул из него электрический хлам: обрезки проводов, мотки припоя, старые динамики — и снял фальшивое дно. Несколько пачек сигарет. «Дожили, — подумал, — талонную „Приму“ храню как величайшую драгоценность». Достал из начатой пачки одну сигарету, потом, вернув ящик в прежнее состояние, вышел на крыльцо.

Чтобы случайный пионер не заметил огонёк, приходилось курить в кулак и прятаться, как пацану. Александр курил не торопясь и вспоминал… Хотя и всеми силами пытался этого не делать с самого времени пробуждения в автобусе. Всплыл в голове развёрнутый вариант ответа Ульяне, вторую часть которого он не стал озвучивать: «Когда рожают детей, то их согласия тоже не спрашивают. Но потом дети почему-то предпочитают жить». «Па, ты зачем наврал Семёну?» — показалось, что детский голос задал вопрос. «Лучше сразу отсечь лишние воспоминания, вопросы и разговоры», — мысленно ответил. «И меня?» «И тебя».

Александр затушил окурок, закопал его подвернувшейся кстати щепкой в рыхлую землю, вернулся в кружок. Надел наушники, сел перед экраном, стёр содержимое одной из ячеек таблицы, заменив его на ещё одну бессмысленную цепочку из символов, ввёл пароль и, как полчаса назад, нажал «Ввод». В наушниках зашумело, а таблицу на экране сменило его собственное лицо, постепенно распадающееся на хаотически мелькающие разноцветные треугольники. Через десять минут экран погас. Александр встал, с видимым трудом выключил компьютер и деревянной ковыляющей походкой зашагал к выходу из кружка и дальше в сторону площади и домика. «Это инерция, сейчас всё закончится. Удачи тебе!» — думалось тоже с трудом. Показалось, что от ворот кто-то смотрит в спину, но оглядываться уже не было сил. Подлинник Александра Трофимова, заведующего лабораторией спецавтоматики, в очередной раз перестал существовать.

«Удачи тебе!» — Шурик вздрогнул, огляделся, узнал памятник Генде и удовлетворённо кивнул. Посмотрел на часы: было самое начало первого часа ночи. «Надо же, заработался. И голова болит нехорошо, не пришлось бы завтра в медпункт обращаться. Планов много, а смена такая короткая. Надо выспаться, и всё пройдёт».

Маленькая серебристая фигурка, незаметная ночью на фоне крашенных серебрянкой ворот, была неподвижна, как статуя. Она мало походила на человека, половина её алюминиевого лица была закрыта чёрным зеркальным щитком, а вместо носа и рта чернела совмещённая решётка газоанализатора и динамика. Но любой наблюдатель сказал бы про эту фигурку три слова: «Грусть и печаль».