Воскресенье, 07–30. Елена Тихонова. Где-то под землёй

Открываю глаза и ничего не вижу. Зову несколько раз: «Алиска!» — никакого ответа. Только шорох где-то слева. Мамочка, только бы не крыса! Что-то слабо вспыхивает над головой зелёным огнём и тут же гаснет. Пытаюсь сообразить, где я и как я в это «где» попала. Вроде бы мы шли в подземелье, а потом я открыла ворота в вычислительный центр. И больше я ничего не помню. Только странный сон — будто мне десять лет, а ко мне в гости в Ленинград на велосипеде приехала Алиса. И мы играем в ладушки с моей мамой, как будто мне не десять и скоро уже одиннадцать, а только два годика. Что-то ещё было в этом сне, но память упрямо подсовывает мне вот это. Пытаюсь вспомнить всё, но зелёная вспышка над головой опять отвлекает меня. Я наконец соображаю, что лежу на чём-то твёрдом и неудобном, а всё тело болит как избитое. Правда, голова, мучившая меня с самого утреннего приступа, прошла. Но зато ладони как обожжённые. Опять зелёная вспышка, которая ничего не освещает. Я начинаю шарить руками вокруг себя. Я лежу на полу, а рядом со мной… Рядом со мной сумка. Моя или Алискина? Если моя, то там есть спички и плоский фонарик, если Алискина — зажигалка и опять же фонарик.

Застёжка, клапан, термос — значит, сумка моя, — книжка. А вот и фонарик. Старая батарейка едва оживляет лампочку. Интересно, сколько она протянет? Сажусь и обвожу лучом фонарика вокруг себя: моя куртка у меня в ногах, и (счастье и радость!) совсем рядом, свернувшись калачиком и положив свою сумку себе под голову, спит Алиса. Кладу фонарик так, чтобы он светил в потолок, и тут же вокруг рассыпается пригоршня зелёных бликов. Я даже останавливаюсь, прежде чем будить подругу, и оглядываюсь вокруг. Это пещера или, если судить по обработанному полу, какая-то шахта. Может быть, эти самые зелёные прозрачные кристаллы, покрывающие стены, нерасчищенные участки пола и потолок, здесь и добывали. «Как мы сюда попали?» — мелькает мысль. «Изумруды?» — мелькает вторая мысль. Но я уже бужу Алису.

Алиса не хочет просыпаться: «Ульянка, отстань!», «Ольга Дмитриевна, ещё рано!», «Сенька, глаз подобью!», «Мать, сегодня не учимся!» — так и сыпятся из неё. Мне бы так с Сашкой общаться по утрам. Наконец, когда я зажимаю Алисе нос, та подскакивает, чуть не ударившись головой об особо выдающийся с потолка «изумруд», обводит помещение мутным взглядом и выдаёт:

— Между прочим, тупики с кристаллами, Центр управления, памятники Генде и алтарь находятся хоть и на разных плоскостях, но на одной оси.

— Алиса, ты о чём?

— А? В смысле?

— Ну… Про ось и плоскости. И перед этим.

— Ленка. Чтобы я такое говорила! Да быть того не может! Это, наверное, сон.

Алиса лезет к себе в сумку, проверяет содержимое, достаёт оттуда фонарик на круглых батарейках.

— Вот. А своего светлячка выключи, не сажай батарейку.

В ту секунду, когда я погасила свой фонарик, а Алиса ещё не включила свой, кристаллы над головой выдают серию зелёных, ничего не освещающих вспышек. Космические лучи? Я читала про такое.

Загорается Алисин большой фонарь, и я замечаю, что та сидит, вцепившись в него обеими руками и затаив дыхание. Да, ей страшно в тёмной пещере. Чтобы отвлечь Алису, спрашиваю её:

— Как ты думаешь, где мы?

Та обводит фонариком вокруг себя, подтягивает к себе свою сумку и куртку, обнаруживает под курткой фомку и радостно восклицает: «Надо же, не потерялась!» Потом отвечает на мой вопрос.

— Такая пещера есть в шахте, и выход вон там, — луч фонарика машет в сторону расчищенной от кристаллов тропы. — А вот как мы сюда попали из того зала, я не знаю. Ну что? Идём? Смысла здесь сидеть я не вижу.

Мы поднимаемся, приводим себя в порядок, насколько это возможно в свете фонарика и без воды. Алиса говорит, что у неё есть вода во фляге, но лучше её поберечь. А уже на выходе из пещеры, оглянувшись на прощание, мы замечаем небольшую пирамидку, сложенную из камней. Как мы не заметили её раньше? Из-под пирамидки торчит бумажный хвостик. Подбегаем.

— Бумага — это по твоей части, — говорит Алиса, предоставляя мне право первочитателя. А пока я достаю и разворачиваю сложенный в бумажную полоску листок, она обводит ещё раз пещеру фонариком и замирает, что-то увидев.

— Что там, Алиса?

— Нет, показалось.

Листок бумаги: на одной стороне — фрагмент отпечатанного на машинке «Плана мероприятий на I смену», а на другой — рукописные строчки рукой Семёна.

семён, 35 цикл от выхода

Славяна, мы встретимся

Запись про Славяну вымарана и едва читается. И дальше идут записи уже Ульяниным почерком: «Ульяна, 36 цикл от выхода Семёна», «Ульяна, 37 цикл…» и так далее.

— Вот мелкая ревнивица! — усмехается Алиса. — Пошли домой, Ленка.

— Подожди…

Я достаю карандаш и добавляю запись: «Алиса и Лена, … цикл…» Место для номера цикла оставляю пустым: ни я, ни Алиса его не помним.

— …Вот теперь пошли.

Мы выходим из пещеры в шахту, действительно в шахту: рельсы, деревянные столбы, капающая за шиворот вода, какой-то инструмент, раздавленная масляная лампа, старая вагонетка.

— Нам теперь всё время направо. Эту дорогу я помню, — говорит Алиса на первой же развилке.

Воскресенье, 11–30. Алиса Двачевская. «Совёнок», выход из подземелья под памятником

Вот мы и пришли. Хорошо, что фомку не бросила, хотя Ленка и косилась на неё всю дорогу. Как бы я теперь решётку взламывала? Что обидно, я сама же когда-то эти гайки на ней старательно закручивала. Вот зачем, спрашивается? Гашу последний живой фонарик. Света, падающего через решётку, вполне достаточно, чтобы разглядеть лица друг у друга. Слышно, как сверху о чём-то перекликаются пионеры. О! Вот и вожатая подала голос, и нет никакого дела ей до того, что её помощница пропала куда-то позавчера в компании с самой странной пионеркой из отряда.

Интересно, кто-то — вожатая, например — что-нибудь из этого сна вспомнит? Ленка-то не помнит ничего, я всю дорогу это осторожно выясняла. Для Ленки всё закончилось тогда, когда она начала вращать штурвал, открывая ворота. Но я-то помню. Я ближе всех к Ленке стояла. Я, Второй и Сенька — может, поэтому. А может, потому что увидела в глубине пещеры велосипед «Украина», весь заросший зелёными кристаллами. Только переднее колесо и часть рамы ещё относительно чистые. Очень приметная рама, со следами сварки. Надо бы рассказать Ленке о том, что там было с того момента, когда мы вошли в зал. Пусть знает, кто в её голове живёт. Она крепкая — она выдержит. А я сейчас гадаю: сон это был, галлюцинация или нас всех вынесло к той куче чёрных камней в материальном виде. И кроме «сна» в голове ещё куча всяких вещей, как будто в библиотеку записали и я оттуда месяц не выходила. Вот только голова теперь болит, и эти знания в ней путаются.

Наверное, я перезабуду большую часть. Надо бы прямо сейчас всё записать, но не на чем. Не на Ульянкиных же бумагах писать, я слишком люблю этих чертей: Рыжую и Сеньку.

Этой ночью мы убили разум в Системе. Она пыталась сохранить себя, и ей нужен был Сенька. И мы вместе с ним. Разум каждого пионера, прошедшего активную фазу, вливался в Систему, но когда пионеров в активной фазе становилось слишком много, Система начинала трещать и сыпаться. Потому пионеры просыпались по одному и тихо засыпали, отгуляв свой срок. А Сенька взял и сошёл с этих рельс — не знаю, сам по себе, или оригинал его над ним поработал, или это попытки пробиться к нам снаружи через навязываемую ему личность виноваты. Сейчас уже неважно. Как там бабуля Сеньке сказала? «Создав нечеловеческий разум, мы испугались». Мы, дураки, себя посчитали «нечеловеческим разумом», а надо было не себя… Да и бабуля тоже не всё знала. Жертвенные алтари над точками входа во всём пучке параллельных миров — они ведь со времён ледникового периода существуют.

Люди испугались и сначала замуровали вход в Центр управления, придумали выключатель, а потом и вовсе эвакуировались. А оставшиеся внутри взорвали маяк, потому что ничего не знали ни об алтарях, ни о точках перехода. А когда Сенька начал будить всех подряд, прямо или косвенно — испугалась Система. И у нечеловеческого разума тоже, оказывается, есть инстинкт самосохранения. Был инстинкт самосохранения. Но теперь это просто система, с маленькой буквы. Система обеспечения функционирования… И дальше много слов. Голова болит их вспоминать.

А для тех, кто не знает, и для тех, кто забудет, всё останется по-прежнему: циклы, активная фаза, пассивная фаза, выход из циклов.

Что-то, Викентьевна, ты много думаешь. Пора уже и начать забывать лишнее и снова превращаться в «ранимую бунтарку». Это не меня лично так Сенька назвал, но я и это теперь знаю.

— Алиса. — Ленка поднимает на меня глаза и опять опускает. — Нас что-то держит?

— Да! — я достаю из сумки нож. Совершенно не страшно выглядящий, для бывшего жертвенного ножа-то. — Забери его назад. Я с такой тяжестью наверх не полезу.

Смотрю на Ленку и улыбаюсь ей. Ленка смотрит на меня и улыбается мне. Очень подозрительно понимающе улыбается. Жрица. Последняя в цепочке. Оборвавшая цепочку. Сколько же этой цепочке лет на самом деле?

Надо лезть наверх, ломать решётку, а не Ленке же это поручать. А нам к приезду автобуса и приходу Сеньки с Рыжей надо ещё помыться и в себя прийти, а мне персонально — ещё и с вожатой поругаться.

Я, наверное, дождусь того цикла, когда Ленка с визгом повиснет у Второго на шее, — очень уж мне хочется услышать, как Ленка визжит радостно. А потом соберу рюкзак, возьму велосипед, гитару и поеду по лагерям с концертами — всё, девочка созрела. А потом вернусь. Главное — сейчас, как попаду в домик, пока не забыла, записать неожиданно простые правила перехода между лагерями.