До ужина ещё час — неплохо бы просто прогуляться. Стою на крыльце, выбираю направление. Вспоминаю, что проигнорировал в этот раз музыкальный кружок, эстраду и медпункт. Всё равно нужно и с Мику, и с местным аналогом Виолы познакомиться. Уже вывел для себя теорию, что среди пионеров есть фоновые персонажи, каких большинство; есть, скажем так, средние, вроде девочек или вожатой; а есть весьма примечательные личности — кажется, здешняя баба Глаша тому пример. И, похоже, знакомая мне Виола — из таких. Но третьей категории мало: один-два человека на несколько лагерей, а большинство — как раз из первой. Вот и здешний доктор меня не порадовала.

— Здрасьте.

— Здрасьте.

— А занозу можете вытащить? А то пострадал при наведении порядка на вверенной территории…

Равнодушно протёрла спиртом, равнодушно вытащила занозу, равнодушно прилепила пластырь. Сказала:

— Если что — обращайся.

Ни тебе «раздевайся… пионер», ни тебе изысканных недомолвок и иносказаний, когда не поймёшь, это тончайший намёк или всё так и нужно понимать, как сказано. Так, в портрете некоторое внешнее сходство присутствует — и всё.

Пошёл к сцене. Сцена пустая, гитара в углу прислонённая. Огляделся по сторонам — нет никого. Поднялся на сцену, уселся в уголке на стул, сижу — струны перебираю. Вспоминаю тот концерт в первом «Совёнке». Настроение совершенно грустное: что-то рассыпается вокруг меня, и лагеря болеют, и их обитатели меняются не в лучшую сторону. Интересно, как дела сейчас в первом моём лагере? И кто там на моём месте? И вообще, я в этом лагере всего третий день, а устал как за все предыдущие циклы. И ведь, главное, ни черта же не понятно: к чему вся эта война, к чему мне арбалетный болт в позвоночнике — кстати, я так и не выяснил, чей это персональный подарок, зачем отстреливать Семёнов, — зачем рисковать и подставлять мелких? Да куча вопросов, и, кстати, кто такая баба Глаша? Ладно, хватит ныть. Вышел на дорогу — так глупо останавливаться. Пара бодрых аккордов, и ставлю гитару, где стояла. На ужин пора.

— А вы неплохо играете.

Поднимаю глаза — Алиса. Удивительно тихая и вежливая. Хотя как раз неудивительно — как раз нормальный для неё перепад настроения. «Ещё бы я плохо играл. Сама же меня и учила», — думаю я, а говорю совсем другое.

— Успокоились, Ваше Бунтарчество? Давай уж на «ты», если не на спортплощадке.

— В… Ты извини меня за вчерашнее. — Пауза, а дальше шёпотом: — И за другое тоже прости.

И убежала.

«Вот тебе и раз, — подумал Штирлиц». Если я правильно понял, то теперь я знаю, кто так метко стреляет из арбалета. А я на вторую грешил.

Пора ужинать. Подсаживаюсь, как положено, к кибернетикам — всё равно других мест нет.

— Ну, как работа? — спрашиваю.

— Более-менее, а твои как дела?

— А что мои? Спортплощадку прибрали, столовая чистая, Ульянка злобная.

— Ты на танец её пригласи, чтоб подобрела.

— Спасибо, я с ней за обедом уже вальсировал — кажется, все видели.

— Ага, смотрелось неплохо.

Так и поужинали, маскируя подозрения разговорами ни о чём.

А мне пришло время идти на аудиенцию к бабе Глаше. Непонятно почему, но чувствую себя как перед первым экзаменом в первую сессию. Выжидаю двадцать минут после ужина и иду сдаваться.

Баба Глаша живёт здесь же, при кухне, в маленькой каморке. Кровать, стол, тумбочка, шифоньер, шкаф с книгами и два стула. Всё чистенько, покрывало, фарфоровые статуэтки, белые кружевные салфетки, фотографии на стенах. В общем, типичное бабушкино жильё. А пахнет, кстати, кофе. Пока бабы Глаши нет, я разглядываю её каморку и удивляюсь. Удивляться начинаю с содержимого книжного шкафа, в котором вместо ожидаемых русских классиков и журналов «Здоровье» и «Работница» стоят какие-то монографии по физике, сборники трудов, журналы без картинок. Моего образования хватило только на то, чтобы прочитать заголовки, те, что на русском языке. А ещё есть фотографии на стенах её каморки. Вот молодая девушка в белом платье с высокими плечами, наверное, ровесница меня нынешнего. Вот она же, но постарше уже лет на пять, а с ней рядом — парень, высокий, слегка сутулый, в круглых очках, в белой рубашке и пиджаке. А вот ещё постарше, где-то под тридцать, с букетиком земляники в руках, сидит на горизонтальном стволе берёзы, а обнимает её за плечи тот же парень — милая семейная фотография из серии «Когда мы были молодыми». Но вот за спиной у парочки виден так хорошо знакомый мне железнодорожный мост, и я понимаю, что фото сделано на острове Ближнем. И до возвращения бабы Глаши успеваю разглядеть ещё одно фото — точнее, открытку: главный корпус МГУ, а по диагонали — надпись «Дорогих коллег поздравляю с успешным стартом Проекта» и затейливая подпись.

Заходит баба Глаша — нет, уже не баба Глаша, к этой нужно по имени-отчеству, — приносит кофейник и две чашечки. Первый раз за всё время здесь вижу кофе, о чём и говорю хозяйке, а та отвечает, что кофе здесь не растёт, а запасы кончаются и не восстанавливаются, и скоро и вовсе его никто не увидит.

Сидим, беседуем. Как я потом понял, Глафира — как выяснилось, Денисовна — под видом беседы вытянула из меня всю историю моих здешних похождений и изрядный кусок моей биографии. Сама же рассказала довольно мало, но всё же кое-что. Оказалось, что баба Глаша знакома с Виолой, что она знает и про Пионера, и про Палача. Когда рассказал о своей лодочной эпопее, последовала реплика:

— Редко у кого удачно получается — вы молодец.

Славяна здесь была за два цикла до меня, приехала на автобусе со всеми — и со всеми же уехала. О причинах отстрела Семёнов говорить отказалась:

— Это неважно, вам уже ничего не угрожает. Хотите разобраться — можете разобраться сами.

Спросил о двойниках, получил совет не обращать внимания:

— Это проекции — они могут стать материальны только в ваше отсутствие, а вообще, если тут останетесь, то ещё и не такого насмотритесь.

Законы здешнего мироздания тоже передо мной не раскрылись. А закончилось всё довольно интересно.

— У меня для вас традиционно две новости. Как, вы говорите, вас зовут?

— Семён.

— Помню. Так вот, Семён, мне нравится направление, по которому вы движетесь, но… Но, к сожалению, больше я вам ничем помочь не смогу. Вы должны сами, понимаете, сами разобраться с самим собой. Ну а после вся моя помощь будет иметь чисто технический характер. — Долгая пауза. — Я не хочу, чтобы вы считали меня вредной старухой, но у меня здесь есть печальный опыт преждевременной помощи не готовому к ней… человеку.

Крошечную паузу перед «человеком» я заметил. Благодарю бабу Глашу за кофе и в этаком, несколько загруженном состоянии отправляюсь на площадь. В голове ходит по кругу только одна мысль, что поваром в «Совёнке» не стать без докторской степени по физике.

Когда пришёл на площадь, дискотека уже приближалась к экватору. Ольга Дмитриевна заметила меня первой.

— Семён, Семён, почему вы не танцуете?

— Ну, во-первых, не хочется, а во-вторых, я не в форме… — показываю на свой спортивный костюм. — Лучше дайте ключи от библиотеки — там, говорят, книги неразобранные.

Всё-таки в мелких пакостях есть своя прелесть. И растерянный взгляд вожатой: «Как? Почему? Он же должен возмутиться!» стоит того, чтобы им полюбоваться. Я же ведь ничего такого не сделал, нет? Я просто сам попросился туда, куда вожатая хотела меня отправить в наказание за разгром столовой. Правда вот Ульянке отвертеться не удалось.

— Ульяна, подь сюды! Ты награждаешься двумя часами принудительных работ в библиотеке!

А пока Ульянка пробирается к нам, готовя возмущённую отповедь, ОД тихо обращается ко мне:

— Семён, я очень рада, что вы мне помогаете, и нисколько не жалею, что приняла вас в лагерь. Алиса — хорошая девочка, но вы же видите, какая она, а без помощника я просто задыхалась. Спасибо вам большое.

Говорит, похоже, совершенно искренне, а мне теперь гадать, то ли она от себя это сказала, то ли это программа в ней говорит.

— А вы бы Ульяну помощницей назначили. Говорят, ответственность дисциплинирует. Но не всех.

— Вот именно, что не всех и не всегда. И Ульянка — не тот случай.

Хихикаем оба. Всё же и внутри вожатой тоже человек живёт.

Подходит, наконец, Ульяна, дымящаяся и разбрасывающая искры, как небольшой вулкан. Но не успевает сказать и слова, как на неё обрушивается Ольга Дмитриевна.

— Ульяна! Без разговоров! За то, что ты в столовой устроила, — вот тебе наказание! Вместо танцев пойдёте в библиотеку книги перебирать!

— Ну и пожалуйста, всё равно уже надоело! Я…

Трогаю пальцем Ульяну за плечо, и она сбивается с речи.

— Пошли? Мы чужие на этом празднике жизни.

Та только рычит в ответ.

До Ульянкиного домика и оттуда в библиотеку идём молча, обижаясь друг на друга, каждый по своей стороне аллеи.

В библиотеке темно — похоже, выбило пробки, но искать их среди ночи нет никакого желания.

— Где тут свечи хранятся? — спрашиваю Ульяну.

Та зыркает на меня, лезет в шкаф и кидает в мою сторону упаковку со свечами. Едва успеваю поймать свечи, как тем же путём ко мне отправляется коробок со спичками. Ужас — открытый огонь в библиотеке, а куда деваться?

— Я хочу извиниться перед тобой за одну вещь.

У Алисы хватило сил на извинения за большее — значит, и у меня хватит. Обращаюсь к Ульяне как к взрослой. И, наверное, даже не к ней, а к той рыжухе, что провожала меня в первый удачный побег. Ульяна, впервые за два дня нашего знакомства, заинтересованно смотрит на меня.

— Я использовал тебя в своих целях и намеренно спровоцировал скандал в столовой. Ты тут совершенно непричастна и можешь идти куда хочешь. Я скажу завтра, что ты мне помогала, только вожатой в ближайший час не попадайся на глаза для собственного спокойствия.

— Вот теперь-то я точно никуда не пойду! Давай колись, что тебе в библиотеке надо! Сам меня втравил, и сам отсылает!

Странно, но Ульяна, похоже, совершенно не обиделась на меня.

— Да вот, хочу Шопенгауэра на ночь почитать.

Демонстративно беру с полки нужную книгу, сажусь за Женин стол, беру карандаш, открываю книгу на первой странице и начинаю делать вид, что читаю, время от времени делая какие-то пометки на полях. На третьей странице терпенье Ульяны кончается, и она отходит из-за моей спины и садится в кресло.

— Я всё равно не уйду, буду дожидаться, пока ты что-то сделаешь.

— Как скажешь, — говорю ей, а сам быстро ставлю нужную мне пометку на нужной странице.

Хочешь не хочешь, но придётся углубляться в прошлое «Совёнка». Кажется, баба Глаша об этом намекала. Она, правда, предлагала догадываться самому, но если подсознание будет одаривать меня озарениями в нынешних дозах, то, когда я начну разбираться во всём, я уже забуду, с чего начал. Вывод: нужно поискать документы — должен же тут быть какой-то архив. Что и где здесь можно поискать? В домике вожатой искать бесполезно, нету там никаких бумаг, кроме «Плана мероприятий», не к ночи будь помянут. В административном корпусе? Ни разу не видел, чтобы туда кто-то заходил, но проверить нужно. В медпункте? Там могут быть только медицинские карточки обитателей, и то вряд ли, судя по поведению здешней докторицы. Здесь, в библиотеке? Сомнительно, но раз уж я здесь, поискать нужно. Где ещё? В старом лагере? Его, похоже, покинули достаточно внезапно, может, что и бросили. Ну и, конечно, в бомбоубежище. Там точно в шкафах что-то было. Ну и вот он, ещё один источник сведений, сидит, на меня смотрит.

— Где Алиса сейчас? В старом лагере?

— …

— А ты почему с ней не пошла?

— Да ну их, эти дежурства. Сколько ночей там провели, и всё зря.

— Ну, не скажи — меня вы очень удачно подстрелили.

Ульяна вспыхивает, набирает полную грудь воздуха — ну, думаю, сейчас будет орать, — а она какое-то время сдерживается, а потом неожиданно начинает реветь. Кажется, у меня после побега открылся талант: доводить до слёз обитательниц лагеря — сперва Славяна, потом Ульянка. Ну и что мне со всем этим делать? С плачущим источником информации, я имею в виду. Я же не профессионал какой — я простой, э-э-э… пионер, в меру ленивый, в меру умный, в меру тупой. Больше всего мне нравится куда-нибудь зарыться и не высовываться в большой мир. Смотреть свои «японские мультики», как их обозвали однажды, пытаясь меня оскорбить, и никуда не дёргаться. А лагерь вынуждает меня постоянно к каким-то действиям здесь и сейчас, никакого удовольствия я от этого не испытываю, но «влиться в пионерскую жизнь» — это ещё хуже. Вот теперь я что, должен Ульяну допрашивать? Нет, Пионер бы нашёл, что делать. Да и я, если покопаюсь в доступной мне части его памяти, тоже найду, но не хочу. Эти амазонки слишком похожи на обитательниц моего лагеря.

Пока так самоедствовал, Ульяна проплакалась.

— Мы не хотели! Мы только напугать хотели и взять в плен. Алиса хотела тебе над головой в дерево выстрелить, а я её нечаянно толкнула. А когда мы подбежали, ты уже умер. А потом мы испугались и ничего никому не сказали!

И всё это прерывается всхлипываниями и соплями.

— Интересно мне знать, зачем вы собирались брать меня в плен? И кого вы вообще там караулили? Каких таких «шпионов»? Я, возможно, даже и прощу вас, но в обмен на полную информацию. Кстати, я шпион или нет, как ты думаешь?

— Наверное, нет… Я не знаю.

Из рассказа Ульянки вырисовывается довольно любопытная картина жизни в здешнем лагере. Кстати, она — да и, наверное, не только она одна — частично помнит прошлые циклы, но считает их воспоминаниями о прошлых сменах. То, что при этом от смены к смене ей всё четырнадцать лет, её нисколько не удивляет. «Значит, всё-таки репликанты», — думаю я. Так вот, сразу по приезде в лагерь им объявляют, что кругом враги, которые только и мечтают, что захватить «Совёнок», что лагерь нужно охранять, что нужно выслеживать и отлавливать шпионов. Мастерятся арбалеты (Электроник), протягивается сигнализация (Шурик), выставляются посты (Алиса и Ульяна), запускаются патрули (Лена и Саша — та Саша, которая недо-Славя), наблюдатели (мелюзга), вся информация стекается для анализа к Жене, а ОД осуществляет общее командование. Какой-то недоделанный параноидальный милитаризм на грани фарса. Почему фарса? Потому что то, как я легализовался в здешнем лагере, говорит о… не знаю, о чём, но то, что в реальной жизни я бы так не смог, — это совершенно понятно. Что за рассказ Аркадия Гайдара, в который я вляпался на этот раз? И я, получается, по всем признакам как раз и есть тот шпион, мечтающий похитить военную тайну! Меня, то есть моего аналога, здесь, кстати, нет. Иногда издалека видят какую-то фигуру, часто в зимней одежде, но ни поймать, ни поговорить, ни подстрелить не удаётся; эта фигура ещё более подогревает шпиономанию. Спрашиваю про Славяну. Да, — говорит, — была здесь в позапрошлую смену девочка, похожая на Сашу как родная сестра, ей здесь не понравилось, ни с кем она не подружилась, а в последнюю неделю всё на остановку ходила автобус встречать. Тут рассказ прерывается.

— Так это она тебя ждала?

— Ну, видимо, так, а мы, как видишь, разминулись на две смены.

Вот интересно: если я Ульянке расскажу про себя, про свою жизнь, про лагеря, про своих двойников, про её двойников, она тоже вспомнит всё? Кажется, это называется инициацией. И мне потом беспокоиться ещё и о ней, потому что она обязательно сбежит отсюда, потому что нормальному, осознавшему себя человеку крутиться в кольце этих циклов невыносимо. Да ещё и с Ульянкиным характером. Это только баба Глаша может, да и то неизвестно, какая она в молодости была. Что-то не готов я пока к такому повороту, отложу-ка я свою часть нашего диалога на неопределённый срок. Тем более должок за ними: нефиг стрелять в незнакомых людей. Пусть лучше и они пока не живут, а существуют.

— Семён, а что было, когда… когда мы… мы тебя…

— Убили, — заканчиваю за неё фразу. — Ничего не было, я очнулся в лесу на поляне.

— А мы думали с Алисой, что ты зомби или ещё мертвяк оживший какой, мстить пришёл. Алиса даже из своих серебряных серёжек два наконечника для стрел сделала — один мне, один ей.

— Передай Алисе, что она зря испортила серёжки. Серебро — оно от вампиров и оборотней хорошо помогает, а прочим особо не вредит.

Кажется, Ульяна поняла шутку; по крайней мере, более напуганной, чем есть, она не выглядит. Она вообще не выглядит сильно напуганной. Заплаканной, немного смущённой, но не напуганной. Ну и любопытство в глазах уже заиграло.

— Семён, а я всё равно теперь от тебя не отстану, ведь зачем-то же ты в библиотеку пришёл!

— Ну я же тебе уже объяснил: Шопенгауэра почитать и порядок на полках навести.

— А что же тогда не наводишь?

— Да вот, выбираю, с какой полки начать, — говорю Ульяне, а сам хожу между шкафов и ищу что-нибудь, что выделяется из общей массы трудов теоретиков коммунизма и библиотеки образцового пионера.

Нет, заход сюда был неудачным. Так постепенно добираюсь до люка в полу. Ставлю свечку на пол, а сам, кряхтя, поднимаю крышку за приделанное кольцо. Ульяна тут же оказывается рядом.

— Ой, что это? Я слышала, что в библиотеке погреб есть, но ни разу не видела. А давай посмотрим, что там?

— Ну, видишь ли, дело в том, что нас сюда отправили книги перебрать, а не по погребам лазить. Тебя-то точно за это без конфет оставят, если Женя или вожатая узнают, — говорю в ответ, а сам делаю вид, что хочу закрыть крышку.

— Ой, ну Семён, ну пожалуйста, мы же не скажем никому!

Всё-таки с Ульяной удобно и предсказуемо.

— Ну, хочешь посмотреть — спускайся и посмотри, я наверху тебя подожду.

Ульяна мигом скатывается по лесенке.

— Ну, что там?

— Банки какие-то на полках, мешки.

— Книг нет? Перебирать ничего не надо?

— Какие книги? В погребе? — смеётся Ульянка.

Самому любопытно — спускаюсь в погреб. Книг действительно нет, зато есть общая тетрадь, придавленная одной из банок. Вынимаю тетрадь, листаю — какие-то формулы пополам с текстом и рисунками. Сворачиваю тетрадку в трубочку и сую в карман — дома разберусь. Пока всё разглядывал, Ульяна уже выбралась наверх и, приплясывая, ждёт меня там. Поднимаюсь за ней, закрываю люк.

Всё же мне нужно попасть в административный корпус, а Ульяна, похоже, от меня действительно не отстанет.

— Ты спать не собираешься?

— Не-а! — и улыбка до ушей.

М-да, нужно было или запирать её в погребе, или что-то ещё. Хотя говорят, что если с явлением нельзя бороться, его нужно возглавить. Тем более, помощник нужен не только вожатой.

— Ты здесь дольше меня — ты когда-нибудь видела, чтобы в административный корпус кто-то заходил?

— Нет, он же на замке всегда. Даже Ольга Дмитриевна если что-то делает, то или у себя в домике, или в столовой. А что?

— Да вот, думаю, если мы уж с тобой правила нарушаем и лазим без спросу в разные места, почему бы и туда не сходить? Дискотека ещё час как минимум продлится — времени вагон.

Взрыв восторга и столько обожания в глазах, что мне просто неудобно. Да, приключения — это то, чего рыжухе и не хватало.

Уходим из библиотеки. Когда проходим мимо медпункта, Ульянка останавливается.

— Подожди, я фонарик возьму!

С профессиональной просто ловкостью просачивается в открытую форточку и через две минуты возвращается с фонариком. Я в это время успеваю спрятать изъятую в погребе тетрадь в какую-то щель под тем же окном. Обойдя по большой дуге площадь, мы добираемся до административного корпуса, я подсаживаю Ульянку около каждого окна, а она пробует форточки. Наконец на четвёртом окне находим форточку прикрытую, но не запертую. Всё так же просачивается вовнутрь, открывает шпингалеты и впускает меня.

Осматриваюсь. Первое впечатление: похоже, что мы зря сюда влезли. Большое помещение, вдоль противоположной стены в специальной стойке какие-то флаги, перед флагами на подставке барабаны и… горны — вспомнил слово. Направо и налево — двери кабинетов. Начинаю обход. Кое-где двери заперты, а там, где нет, — обычные канцелярские кабинеты, побольше, поменьше, но ничего тайного, и пустые внутри, как будто в них никто никогда не работал.

— Семён, а что ты тут ищешь?

Если бы я знал. Я, наверное, и не узнаю, даже если меня носом ткнут. Кабинет начальника лагеря такой же пустой, но чуть побольше прочих. На стене план лагеря и окрестностей. Всё хорошо, но вокруг лагеря на плане синим карандашом проведена окружность — примерно там, где начинает сворачиваться пространство.

— Ульян, а что тут нарисовано на плане?

— Где?

— Да вот же, линия.

— Нету тут никакой линии.

— Ну, нет — так нет.

Вот так нами и управляют. И выбирают, что нам можно видеть, а что нет.

Вздыхаю, снимаю план со стены, скатываю его в трубочку.

— Надо же что-то взять на память. Пошли?

— Пошли. А ты точно не шпион?

— Точно, шпион я. А ты можешь рассказать мне главную тайну вашего лагеря? Секрет горохового супа, который попадает под конвенцию о запрещении химического оружия!

— Да ну тебя! Дурак!

— Ульяна, я понимаю, что мои действия выглядят странными, но могу дать тебе честное слово, что все они касаются только меня. Так хорошо?

— Да. Так хорошо.

Ульяна действительно выглядит удовлетворённой ответом. Точно, я попал в какой-то рассказ Аркадия Гайдара. Выбираемся тем же путём, что проникли внутрь.

— Ну что, до завтра?

— Семён, а можно я у тебя переночую?

Глаза в пол, ножкой асфальт ковыряет.

— Вообще-то нет, но если расскажешь, в чём проблема, то, может, и помогу твоему горю.

— Алиса в старом лагере сейчас, а я боюсь одна ночевать.

— Ну, если нас с тобой поймают в тренерской, это будет грандиознейший скандал, меня опять расстреляют из арбалетов, а тебя запрут в погребе до конца смены и будут кормить исключительно гороховым супом. Поэтому у тебя четыре выхода. Или ты всё-таки спишь у себя в домике, или я попробую договориться с вожатой, чтобы ты переночевала у неё, или я сейчас провожу тебя в старый лагерь к Алисе, или ты всё-таки идёшь со мной и ночуешь в кладовой на матах. Что ты выбираешь?

— Я с тобой!

М-да. Если на третий день перебираешь книги в библиотеке, то ночевать тебе с Ульяной. Ещё одно жёсткое правило. Кстати. Я же помню, как боялась Алиса в шахте, сейчас ей одной тоже должно быть невесело.

— Ну, пошли.

Опять обходим по большой дуге площадь, подходим к спортзалу.

— Заходи, я сейчас.

Отдаю ключ от тренерской, отдаю украденную карту, а сам бегом, по задам, к медпункту — достать тетрадку — и бегом назад. Прибегаю: Ульяна в кладовке устраивается на матах.

— Вот что, девушка, иди-ка ты в тренерскую — и без разговоров.

Идёт, как ни странно, без разговоров и возражений. А я забираюсь в кладовую — благо там есть и стол, и стул, — после чего раскрываю тетрадку.