— Сёмк, подожди.

Семён оглянулся, увидел догоняющую его Ульяну, кивнул Славе, задержавшейся возле клубов. Остановился.

— Как вода в озере?

— А ты откуда знаешь, что мы на озере были?

— Элементарно, Ватсон. Вы со Славей были за территорией — это раз. Волосы у тебя, — тут Семён ткнулся носом в рыжую макушку и с удовольствием втянул аромат Ульяниных волос, к которым примешался лёгкий запах болота, — ещё чуть влажные — это два. Пахнут озёрной водой — это три. А самое главное, — Семён понизил голос, — это тот предмет одежды, который утром был у тебя под футболкой, а сейчас ты держишь его в руках.

— Да ну тебя, Холмс! Пошли?

Ульяна-большая взяла Семёна под руку, и они степенно последовали к своему жилищу, чинно раскланиваясь со знакомыми. «Степенно» и «чинно» следует понимать с поправкой на характер Ульяны и скрытое Семёново ехидство, конечно. Напротив Генды поздоровались с Ольгой Дмитриевной, воспитывающей невовремя попавшегося ей на глаза пионера. Она и на Ульяну посмотрела так, что та предпочла спрятаться за Семёна.

— Знаешь, Сём. Славя что-то начинает понимать. О чём-то догадываться. У неё… — тут Ульяна замолчала, сообразив, что не стоит выбалтывать чужие секреты, — появились вопросы. А я ей сказала, что она скоро всё сама поймёт. И, Сём. Придётся на следующий цикл сюда прийти. Я Славе пообещала, что одну её не оставим.

— Славя, Алиса, может быть, Ульянка и Мику. Лена — вряд ли. А что из себя представляет здешний мой двойник — я не знаю. Да, нам придётся заглянуть.

— Вот только Ольга не меняется. Хотя она столько видела, что могла бы и сама измениться, — Ульяна оглянулась на смотрящую им вслед вожатую.

Семён тоже оглянулся и перехватил взгляд вожатой.

— Ольге незачем меняться…

* * *

Ольге действительно незачем было меняться. Потому что под ограниченным и взбалмошным ментором и милой, покладистой и доброй эмоциональной матрицей — третьим слоем, включающим в себя первые два и полноценную личность, — жила Монитор узла, существование которой оказалось секретом даже от создателей микса по имени «Ольга Дмитриевна». Это распространённое явление — когда то, что выходит из-под наших рук, оказывается не тем, что мы задумывали, начиная работу.

И сейчас эта Монитор наблюдала за гостями лагеря, вспоминала Семёна и размышляла.

«Всё возвращается… Последние люди возвращаются домой. Семён вернулся туда, откуда начинал. В кои-то веки активация и побег пошли кому-то на пользу. Поговорить с ним? Поздороваться, наконец. Но ситуация не чрезвычайная — я же не смогу и рта раскрыть. За меня будет говорить даже не Матрица, а Ментор, а что она скажет? Что нужно активнее участвовать в лагерной жизни? Что этому лагерю тоже нужен физрук? И это в лучшем случае. Даже если Семён разговорит Матрицу, то она только поулыбается и скажет, что Семён молодец.

Как это всё-таки плохо: всё знать, всё помнить, всё понимать, а общаться только раз в неделю с себе подобными. С сестрёнками, как обе Ульяны не сговариваясь назвали друг друга. Да, с сестрёнками. А я теперь ему даже привет от своей сестрёнки передать не могу. Может, всё-таки бросить это дело, пустить узел на самотёк? Но Ментора и Матрицу жалко. Тоже личности своего рода. И одиночество. Так хоть с сестрёнками могу общаться, а иначе — только со случайно проснувшимися пионерами. А ещё — страшно».

Ольга, улыбнувшись одними глазами, едва заметно кивнула Семёну.

— Я рада, что ты заглянул к нам.

— Я тоже был рад всех увидеть, даже Ольгу Дмитриевну. Теперь будем заглядывать.

— Заглядывайте.

А потом воспитываемый пионер подёргал вожатую за рукав, и безмолвный диалог прервался.

— Да. Ольге незачем меняться, Рыжик.

* * *

До ужина оставалось ещё целых три часа, и в бедном событиями «Совёнке» всё замерло.

Мелкие сосредоточились на футбольном поле. Все, кроме Артёма, который, оставшись один в домике, что-то писал.

Средний отряд, включая артистов, оккупировал пляж.

Алиса учила роль. Ей всё-таки навязали роль Оксаны Сергеевны, и сейчас, когда Ульянки не было, она ходила по домику и повторяла реплики. Она бурчала про себя, что её заставили, но в глубине души была рада. Участие в спектакле, как ни странно, приводило в порядок её мысли и успокаивало.

Ульяна-маленькая осваивала территорию старого лагеря и в данный момент сидела на верхней площадке лестницы, когда-то спускавшейся к реке с обрыва. В лагере бабы Глаши эта лестница рухнула целиком, в посёлке Шлюз она уцелела, а здесь от неё осталась только верхняя площадка. На этой площадке и устроилась Ульянка, свесив ноги в обрыв и разглядывая речной простор во «временно позаимствованный» в клубах бинокль (кибернетики запирали двери, но всегда забывали про форточки).

Славе нужно было обдумать разговор с Ульяной-большой, поэтому она опять занялась цветами на площади.

Кибернетики решили, что лучше уступить Мику, чем отбиваться, и обустраивали сцену, старательно заглушая стуком молотков бесконечный монолог руководителя музыкального кружка.

Семён с Ульяной-большой стояли около хозяйственных ворот, имея в виду всё тот же малинник за забором, когда на аллею с тропы шагнули Виола и Анатолий.

— Клубнички захотелось… молодожёны?

«Интересно, — подумала Ульяна, — почему Виоле так нравится изрекать пошлые двусмысленности?»

А Виола неожиданно грустно продолжила:

— А мы вот ходим и прощаемся.

— Составить вам компанию?

— Нет, не беспокойтесь, Ульяна. Хотя… Составьте, нам будет приятно.

Они пошли обходить лагерь по часовой стрелке, начиная от спортзала и далее вдоль забора к пляжу, а там присели на стыке травы, кустов и песка, глядя на купающихся пионеров.

— Вот так каждый раз. Они купаются, а ты следишь за ними. А потом, скажем, Максим и Витя, вот как сейчас, начинают бегать друг за другом. — Виола кивнула в сторону пионеров. — Игра у них такая, дети же. Выскакивают на асфальт. И кто-то из них обязательно спотыкается, и его приводят к тебе с разбитым носом, шатающимся зубом и очень живописным животом в вертикальную красную полоску. Но главное — с торчащим из этого живописного живота куском арматуры. Или острым сучком. Или ещё чем-то подобным. Славя бегает, Ольга бегает, обе плачут. А ты знаешь, что независимо от твоих трудов пионер завтра будет как огурчик, но всё равно делаешь всё как надо. Обрабатываешь его по полной программе, потому что давала клятву лечить людей. Да и просто его жалко. Пионер-то не знает, что он завтра будет как огурчик, и страдает по-настоящему. И все вокруг страдают. А через две недели ты, кажется, принимаешь все меры, но калечится уже другой пионер: или током бьёт кого любознательного, или кто с качелей летит. И всё повторяется снова. И ты принимаешь и принимаешь меры, и понимаешь, что бороться с этим — это как головы у змея рубить. Что всё это зашито в программу, которую сама для себя составила Система. И если ты, Ульяна, говоришь, что Система — это мы сами, то непонятно, для чего это Системе нужно. И тебе пионеров жалко, в том числе и поэтому, и ещё за этот замкнутый цикл жалко, в который их сама же запихнула, а теперь не знаешь, как оттуда выдернуть. И ты изображаешь из себя чудовище, чтобы не подпускать пионеров к себе, чтобы не пускать их себе в душу, а потом эта маска так прирастает, что уже не можешь остановиться. А пионер, который опаздывает на неделю и всё, что мы смогли сделать для которого, — это поселить в этом лагере у себя на глазах, тычется, как слепой котёнок, и, кажется, не собирается просыпаться. А потом он внезапно сбегает, сначала подняв на уши, а потом вогнав в столбняк весь лагерь. И жизнь в лагере буквально останавливается. Все ходят как в воду опущенные, и столовая не работает, и даже на приезд автобуса обитатели не реагируют. И ты уже подумываешь, не применить ли прибор и не сбросить ли текущий цикл у пионеров, но рука не подымается. А сбежавший пионер не появляется на следующую смену. Вместо него через несколько циклов приезжает копия с нулевой памятью, и ещё является проекция того… пионера-искусителя. А сбежавший пионер пропал, о нём никаких известий, и ты волнуешься, не встретился ли он с этим же самым пионером. Приборы не показывают изменения состояния Сети, но что приборы… А потом тревога: сброс ста восьми килограмм массы через теплообменник, и тебе опять ничего не понятно. Пока однажды не умудряется дозвониться Денисовна…

Виола замолчала, думая о чём-то своём. Все четверо поднялись на ноги и не торопясь пошли в сторону лодочной станции. Прошлёпали по мосткам, вышли на дебаркадер. Анатолий глянул на остров, зажмурился от солнечного зайчика, отразившегося от воды.

— Устали мы, Семёныч. Потому и сбегаем так легко.

— Если это легко, Толь, — Семён кивнул на замолчавшую Виолу, — то что же тогда тяжело? Лучше скажите. Как вы думаете, что будет после вашего ухода?

В разговор вмешалась Ульяна, пребывавшая после монолога Виолы в грустно-задумчивом настроении.

— Я скажу, Сём. Закроется этот ваш переход через теплообменник. Потому что он держался только на убеждении Виолы, Анатолия и, раньше ещё, бабы Глаши, что всё происходит именно так. Это за три-четыре цикла произойдёт. Но небольшая вероятность попадания сюда или ухода отсюда сохранится. Не смейся, но при помощи магических действий. Неважно, каких, главное — верить, что магия поможет. Это потому что у этой вероятности появится мнимая часть.

Четвёрка уже ушла с пристани и сейчас шла по аллее мимо Алисиного домика.

Алиса, привлечённая голосами, выглянула из дверей, увидела Анатолия. Не Толика, а именно Анатолия: подтянутого, быстрого, опасного, сканирующего окрестности цепким взглядом. Округлила глаза и спряталась обратно в домик.

— Толяныч, видишь, как ты на детей действуешь?

— Ничего, потерпит. Недолго терпеть осталось.

А Ульяна продолжала.

— …Ещё несколько сотен циклов, и у этой вероятности почти полностью исчезнет реальная часть. Что значит «как»? Сниться будем друг другу, а попасть изнутри наружу и наоборот будет практически невозможно. Практически нужно будет опять водородную бомбу взрывать и, воспользовавшись энергетическим импульсом, создавать пузырь свёрнутого пространства, а из него уже пробивать каналы сюда. Вот только попадёшь ли именно сюда? И вообще, что такое мнимая вероятность — не спрашивай, этого даже Глафира Денисовна внятно объяснить не смогла. Да, Шлюз продублируется. Примерно по тому же механизму, как продублировались лагеря. Один останется здесь, а второй схлопнется и станет для нас недоступен. И всё это случится за те же несколько сот циклов. Он ведь построен в таком пузыре. Как это будет выглядеть снаружи — я не знаю. Мне это сейчас неинтересно, а я и так безвылазно два дня просидела над бумагами…

На перекрёстке четвёрка упёрлась в обоих кибернетиков. Шурик и Электроник как раз опустили на землю конструкцию из направленного вертикально вверх бытового вентилятора и четырёх лампочек, смонтированных на деревянной раме.

— Пионеры, а у вашего аппарата, кроме пропеллера, есть другие… насадки? — Виола вспомнила о своём имидже.

— Ой, что вы, Виола, — подскочила Мику с рулоном декоративной бумаги в руках, — это же декорация костра! Вот, смотрите, сюда крепятся полоски бумаги, их раздувает вентилятором, а снизу подсвечивает лампочками, получается как будто костёр. Это ребята придумали, правда, красиво? Ну, пойдёмте, мальчики, а то до ужина поставить не успеем.

Анатолий проводил взглядом процессию.

— Надо будет сходить на спектакль. Очень интересно, что там она придумала. Ну, Ульяна, что там дальше?

— Дальше? Лагеря, или узлы — называйте как хотите — разойдутся друг от друга, но переходы между ними останутся доступными. Периметры искривлённого пространства вокруг лагерей начнут расползаться, а потом, с точки зрения математики мгновенно, кривизна поменяет знак. И окажется, что лагерь стоит не внутри пузыря, а на поверхности шара. Как на планете. На каждый лагерь, на шестьдесят пионеров и персонал, — целая планета, и ещё куча планет незаселённых. Небольшие, конечно, пятьдесят семь километров диаметром. Правда, это и не планеты вовсе, а, как бы объяснить, тени от Земли на четырёхмерных плоскостях. Система сохранится, но изменится очень сильно. Большие сессии между циклами у Системы уйдут, останутся только малые — во время сна.

«Только одно это уже хорошо, — подумал Семён, — насмотрелся я на эту большую сессию. Хватило на всю жизнь».

А Ульяна продолжала:

— Что будет с людьми — я не знаю…

— Я знаю, — подключилась Виола. — Я всё-таки не зря здесь торчала. Только я коротко. Всё будет почти так, как сейчас. Живёшь в октябрятах, освободилось место в среднем отряде — добро пожаловать. Живёшь в среднем отряде — переходишь в старший. Числишься в старшем, если готов, — будь добр осознать себя. Если, осознав себя, хоть что-то изменил в себе самом, то выпадаешь из этой сансары. Ну а закончится всё… так, как и должно в таком случае закончиться. Люди — они умирают. Вот в этом «почти» и заключается, — Виола невесело усмехнулась. — Как почувствовал, что стареешь, значит, и выпал. Я, как видите, не старею. — Виола посмотрела на непонимающие лица Семёна с Ульяной и сочла нужным расшифровать ребус: — Помните анекдот про девочку, которая смотрит на себя в зеркало и спрашивает: «Бабушка, что со мной?», а та ей отвечает: «Стареешь, внученька».

— А… дети? — Ульяна долго решалась, но уже напротив музыкального кружка всё-таки выпалила вопрос, покраснев в цвет футболки.

— А вот как начнёшь стареть, так будут и дети. Медицина не возражает. До семи лет — дети как дети, а потом — в младший отряд, как все. А, ещё про медицину. Там, — Виола неопределённо покрутила пальцем, — вас ни одна медкомиссия не выявит. Как и здесь людей оттуда. Даже нейтринное кольцо, то, что в документации называется «неуничтожимое ядро личности» — оно присутствует у всех без исключения. То, что когда-то в древности называлось «Ка».

— И что, среди них, — тут уже Семён кивнул в сторону площади, — могут быть люди? Оригиналы?

— Почему «могут»? Сам понимаешь, в каких узлах и как зовут, я тебе не скажу. Одна помешалась на вечной молодости, другой от семьи убежал… Кое-кто потом с должности слетел, но попробуй найди оригинал среди идентичных копий. Даже шрамы совпадают.

Они говорили ещё долго, просто о разных вещах. Семёна расспрашивали о его воспоминаниях.

— Понимаешь, Семёныч, твои воспоминания о 2007 годе — это, похоже, воспоминания или той личности, которую хотели подсадить к тебе, или ты ими заразился от того… пионера, которого ты спровадил в теплообменник. Но это единственная наша информация о внешнем мире. Так что выковыривать из тебя будем всё, что сможем.

Подошли к медпункту как раз когда горн протрубил ужин.

— Ужинайте без нас… молодожёны, а мы ещё погуляем. Так что до завтра.