— Как думаешь, до чего Семён с Ульяной додумались?

— Придут — узнаем, Толя. Боюсь, до того же, до чего и мы. Но, может, найдут какую-нибудь другую возможность.

— Страшно тебе, Вилка?

— Давно ты меня так не звал… Значит, тоже боишься. Очень страшно. Главное, чтобы пионеры об этом не догадались.

— Можно, хозяева?

Семён осторожно приоткрыл дверь медпункта и просочился вовнутрь, ведя за собой Ульяну. Та не боялась, нет, но лишний раз высовываться тоже не хотелось. Тем более Семён был здесь почти свой, а она так и ощущала себя гостьей.

— Заходите… молодожёны. Устраивайтесь… на кушеточке.

— Виола-Виола… Жаль, что я вас с Анатолием почти не помню.

— Семён, вы же не за этим пришли…

* * *

Лена собиралась искать Семёна по всему лагерю. Но про медпункт почему-то даже не вспомнила. Знала, конечно, что гости туда захаживают, но делают это всегда после ужина, а днём обычно ходят где-то по территории или за территорией. Они взрослые, им можно. Лена почувствовала что-то вроде раздражения. Ей шестнадцать, Славе семнадцать, а Ульяна-большая всего на два года старше Слави — и уже считается взрослой.

«Дома», в спортзале, пришельцев не оказалось. Ну и где их теперь искать? Спортплощадка, пляж, площадь, клубы, остановка, старый лагерь? Чтобы сходить в старый лагерь, наверное, надо спросить разрешения у Ольги Дмитриевны, которая, разумеется, откажет. Ульяна-маленькая, правда, говорят, бегает туда как к себе домой, без всяких формальностей, но на то она и Ульяна. Лагерь — он, конечно, маленький, но пока всё обойдёшь. А Семёна надо до обеда найти, чтобы он хоть на одну репетицию да попал.

К счастью, долго ходить Лене не пришлось: где-то между площадью и лодочной станцией Лена встретила Славю, а та сразу отправила Лену в медпункт.

— Там они. Ушли вдвоём после завтрака, заперлись с Виолой и Толиком и о чём-то спорят непонятном. Только… — Славя замолчала. — Ты не подумай, что я подслушивала. Я сама Семёна искала. Спросить у него об одной вещи хотела. — Славя ухватилась за то место, где должна была находиться её коса. А косы не было. Помощник вожатой вздрогнула, посмотрела удивлённо на свою руку и продолжила: — А они там так кричат, а окно открыто. Только не понятно ничего. Я и ушла сразу, чтобы не подумали, что я подслушиваю.

— Спасибо, Славя…

Без кос Славя смотрелась… непривычно, но очень неплохо. В голову пришло неизвестно когда услышанное: «Эта девушка будет прекрасно выглядеть и в дворницком тулупе, и в купальнике, и в космическом скафандре».

— …Я передам Семёну, что ты его искала.

— Спасибо, Лена.

Славя благодарно улыбнулась, посмотрела Лене вслед и вернулась к привычной работе. Конечно, можно было бы выловить пару пионеров из среднего отряда, дать им задание и ближе к обеду проверить исполнение. Но, во-первых, работа была нетяжёлая, а Славе нравилось работать самой; во-вторых, «хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, — сделай это сам»; в-третьих, простая работа отвлекала от ненужных мыслей. Поэтому она продолжила обустраивать цветочные клумбы вокруг памятника сама, только попросила пробегавшего мимо Сыроежкина принести ей воды в двух вёдрах, которые стояли тут же около постамента. Сыроежкин, тихий, безотказный и исполнительный, вернулся с полными вёдрами через десять минут. Какое-то время постоял, глядя на Славину причёску, пошевелил губами, но, так и не решившись спросить про косы, попрощался и ушёл к себе: недоделанный робот ждал. «Хорошо, что Серёжа ничего не стал спрашивать. А то устала уже отвечать всем. От октябрят до Ольги Дмитриевны!» С Ольгой Дмитриевной пришлось разговор выдержать отдельный и обстоятельный. Нет, она не ругалась, не возмущалась, она даже сразу сказала, что ей нравится Славина причёска. Но она, вцепившись клещами, всё пыталась вытянуть ответ на вопрос: «Что? Что заставило примерную пионерку, отличницу, мамину радость, гордость школы и лагеря совершить такой резкий, внезапный и в чём-то даже вызывающий поступок?» Если бы Славя могла ответить…

Просто как будто давило что-то. Начиная от встречи с Семёном на пляже и до вчерашнего вечера. А вот когда Женя лязгнула ножницами и две косы упали на пол, так сразу стало понятно, что всё будет… нормально. Правильно всё будет. А Женя всё ходила вокруг с расчёской и ножницами, всё ровняла волосы и ворчала себе под нос.

— Тебе не нравится?

— Какая разница? — Женя пожала плечами. — Это же твои косы, а не мои. Но ворчать ты мне не запретишь. Думаешь, я сюда приехала, чтобы парикмахером работать?

А Славя была благодарна Жене за то, что выполнила её просьбу без лишних вопросов. Потом был непонятный сон, от которого сохранились в памяти только отрывки, лишённые смысла. И пробуждение утром с тем чувством, что скоро всё будет по-другому.

Славя тогда, проснувшись, ещё раз подошла к зеркалу, посмотрела на себя, улыбнулась своему отражению. Не согласна она была отказываться от своих улыбок, шедших действительно от души, ради строгого выражения, соответствующего новому образу. Опять примерила к себе полное имя, прислушалась к ощущениям — всплыли при этом и обрывки сна. Сказала сама себе: «Нет. Я — Славя!» — отодвинув «Славяну» в глубины памяти. И пошла на утреннюю линейку, навстречу неизбежным вопросам о новой причёске.

* * *

Виола глянула в окно и сказала, обращаясь больше к самой себе, чем к Ульяне, старательно переписывающей что-то из тетради Виолы:

— Лет ему было побольше тридцати, носил он бороду, надевал свитер, играл на гитаре… Вообще был похож на геолога из старого кино.

— Вы о чём? То есть о ком, Виола?

— Да о Сёмке твоём, то есть об оригинале его. И давай на «ты».

Спор уже давно закончился, Семён ушёл с Леной в музыкальный кружок, Анатолий тоже скрылся где-то на территории лагеря. Ульяна-большая с Виолой остались одни в медпункте.

— Виола, а расскажи о нём.

— О ком? О дубликате или об оригинале?

— О моём Сёмке. Я же не знаю о нём почти ничего. И он не помнит.

— А никто почти ничего не знает о твоём Сёмке. Он особо не мелькал, ну и для нас в посёлке был одним из многих. А потом, когда всё случилось, оказалось, что он единственный из вас в активной фазе — каким-то образом его оригинал сумел это устроить и спас его от выключателя. Да ещё и каким-то чудом оказался в Шлюзе на тот момент. Совпадение не случайное, но концов уже не найти. Ну и каждый человек был тогда нужен. Люди — люди-оригиналы, я имею в виду — уехали, а он вписался в нашу компанию. А когда всё устаканилось, вдруг заявил, что пионером был и пионером останется. И оказалось, что был прав.

Виола заглянула в тетрадь через плечо Ульяны, провела дужкой очков по строчке, прокомментировала: «Отсюда и до конца страницы можешь не переписывать, это полная чушь оказалась». И продолжила:

— Деление это на оригиналов, подлинников и так далее — это, кстати, его оригинал придумал. Потому что миксы — это его лаборатории дело…

— Тётя Виола, это вы с кем сейчас разговаривали? — Ульяна смотрела на Виолу широко распахнутыми глазищами, и если бы не мелькающие в них озорные огоньки…

— Да что это такое? Один Церновной обзывается, другая тётей дразнит. Совсем меня в старуху превратить хотите? — так же с притворной серьёзностью отреагировала Виола.

Наступила пауза в разговоре, прерываемая только шелестом страниц и шуршанием шариковой ручки. Виола, уступив Ульяне место за столом, устроилась на кушетке, подобрав под себя ноги, и изучала Ульянины записки.

— Кстати, про Систему. Ты уверена в том, что здесь написала? Я биолог и врач, я твои формулы понимаю плохо.

— То, что Система — это мы сами? Да. Глафира Денисовна это доказала, сама испугалась, не поверила и почти ничего записывать не стала, только намёки, а мне их двое суток расшифровывать пришлось. Между циклами у Системы сессии, и промежуточные сессии во время сна. И даже вы с Анатолием в этом участвуете, хоть вы в Шлюз и не ездите, а… Вы же в бомбоубежище отсиживаетесь, да? Потому и противоречие, потому Система и разваливается, что те, кто уже проснулся, тянут Систему в одну сторону, а вы привязаны к прошлой жизни, к тому миру, что снаружи. Вот и разваливается всё. Потому Сёмка и предложил вам уйти через теплообменник.

— Есть ведь ещё и выключатель. Чтобы привести всё к одному вектору, — проговорила, обращаясь к самой себе, Виола.

— Виола, ты о чём? Я не согласна, имей в виду. А выключатель и у Сёмки есть.

— Да не переживай ты. Это я о своём.

Разговор прервался, Ульяна-большая ещё успела переписать пару страниц, иногда задавая технические вопросы Виоле, когда протрубили обед.

* * *

Ольга Дмитриевна вздохнула с облегчением. Полдня прошло без происшествий. Не считать же происшествием обрезанные косы у помощницы вожатой. Славя так и не созналась, зачем она это сделала, но выглядело неплохо. Хуже точно не стало, а Славя стала казаться… серьёзнее — нет, взрослее и солиднее. И вести себя начала чуть иначе. Да хоть с косами этими же. Не оправдывалась перед вожатой, не извинялась, вообще о мотивах своего поступка ничего не сказала. Просто, когда вожатая второй раз за день захотела пристрастно побеседовать со Славей на эту тему, та улыбнулась Ольге Дмитриевне, глядя в глаза, и спросила, есть ли к ней претензии. Как отсекла дальнейшую дискуссию. «Вот так внезапно взяла и повзрослела. Интересно, кем она станет? — подумала Ольга. — Вот отправить её в педагогический, а лет через пять я бы с удовольствием ей своё место отдала». Но сказала совсем о другом.

— Очень твои косы всем нравились, Славя, теперь привыкай обходиться без них. Я не только об этом, — и осторожно коснулась Славиной руки, шарящей по тому месту, где должна быть коса, когда её перекидывают через плечо. — Держишься хорошо, но заметно, что нервничаешь.

Пионеры, кто здороваясь, а кто стараясь незаметно прошмыгнуть, проходили мимо неё в столовую. Прошла Славя, улыбнулась, поздоровалась и пошла к столику своего отряда. Прошёл театральный кружок, и Семён вместе с ними, Мику о чём-то спрашивала Семёна, о какой-то отдаче, Лена шла рядом, молчала, но слушала очень внимательно, Алиса замыкала процессию, улыбаясь чему-то своему, и смотрела вокруг, как в первые три дня смены: весело и нахально.

— Мику, как подготовка? Не сорвёте?

— Всё замечательно, Ольга Дмитриевна. Ещё и Семён согласился нам помочь!

— Тогда я делаю объявление.

Прошли Виола с Ульяной-большой, Ольга услышала реплику Виолы: «А насчёт Системы ты понимаешь правильно, но неполно». Следом, с идиотской улыбкой и мыча какую-то песенку, плёлся Толик. Последней на крыльцо влетела запыхавшаяся Ульяна-маленькая. «Отчитать её за то, что опаздывает, а заодно напомнить про запрет выхода за территорию?» — вяло подумала Ольга, но только отправила Ульянку мыть руки.

Ольга зашла в зал, оглядела пионеров, перехватила взгляд Мику, дождалась её утвердительного кивка и сделала объявление:

— Внимание, пионеры, персонал и гости лагеря! Сегодня после ужина на концертной площадке театральный кружок покажет пьесу, сочинённую нашей Мику. В общем, будет двойная — нет, тройная премьера: премьера автора, премьера спектакля и премьера труппы.

Что-то ещё беспокоило Ольгу Дмитриевну. То же самое неясное предчувствие непонятных перемен, что и утром. И поэтому известие о том, что Толика нужно везти в город, поэтому Виола покидает лагерь, а вместо неё на завтрашнем автобусе приедет замена, вожатая восприняла даже с облегчением. Жалко было расставаться с Виолой, но ничего не поделаешь: это не эпидемия дизентерии, не побег пионера на лодке, не беременность одной из пионерок — это не ЧП, а нормальное течение жизни.

Ольга Дмитриевна не могла видеть, что лагерь сейчас напоминает бак с перегретой водой, в который попало несколько пылинок; вокруг этих пылинок уже начали образовываться первые пузырьки пара, и вода в котле вот-вот вскипит, сразу и во всём объёме. Следующий цикл обещал быть очень интересным. Система это фиксировала, и Ольга, как человек, связанный с Системой, эту фиксацию подсознательно воспринимала, а уже сознание Ольги трактовало полученную информацию как ожидание перемен. Нервное, но не тоскливо-безнадёжное, кстати, ожидание.