— Ну как успехи? — первое, что спросил Семён у Лены, столкнувшись с ней на выходе из столовой. — Много записалось?

— Не очень, — Лена коротко посмотрела на Семёна и опять опустила глаза. — Но достаточно.

— Понятно всё. Когда репетиция?

— Через час.

— Ну, удачи вам тогда.

Делать Семёну было решительно нечего. Он без цели бродил по лагерю и не мог решить, куда ему податься. Запираться в медпункте с Виолой и Анатолием и размышлять о том, как поступить, ему не хотелось. Всё-таки чувствовалась разделявшая их дистанция. Тот произошедший много лет назад выстрел из выключателя, стёрший Семёну память, не прошёл бесследно. И дело даже не в потерянных воспоминаниях, а прежде всего в установившейся дистанции.

Как ни странно, но с бабой Глашей в обеих её ипостасях такой дистанции не чувствовалось: ни как с бабой Глашей, ни как с Глафирой Денисовной. Баба Глаша, хоть и осталась человеком по происхождению, безоговорочно считала себя частью здешнего мира. Эти же обитатели медпункта, как сейчас начал понимать Семён, всегда занимали позицию внешней силы. Доброжелательно-пристрастной, охраняющей мир бесконечного лета от посторонних воздействий, но внешней. Даже несмотря на то, что они оба были, как выразилась в письме баба Глаша, «детьми тумана», они оба сохраняли память и личности своих оригиналов-людей и даже сами себя ощущали здесь инородными телами. И агрессивная сексуальность Виолы, и симулируемая Анатолием олигофрения были в том числе и способами сохранения дистанции с обитателями лагерей. «Не повезло, — мысленно посочувствовал Семён, — хотеть вернуться и не мочь. А могли бы уплыть через теплообменник, но что-то держит. Может, обязательства, может, что-то ещё. Так, я опять завис. Вернёмся к реальности».

Медпункт отпадал.

Идти к себе в спортзал значило мешать Ульяне-большой, которая надолго застряла за работой. Ещё и пожаловалась:

— У бабы Глаши был мозг, вот она всё, что мне нужно, и прописала только в самом общем виде и успокоилась. Мол, дальнейшее очевидно. А мне теперь приходится пробираться сквозь её мысли и искать решение конкретно нашей задачи. Голова пухнет. Так что ты не мешай мне, Сёмк. Ты тоже мозг, но в этих вещах я лучше тебя разбираюсь.

Здешних пионеров не хотелось смущать. Всё-таки присутствие малознакомого постороннего взрослого их сковывало. Может, только кроме самых старших и самых мелких… Но у старших были свои дела, а младших Славя организованно увела на пляж.

Семён ещё побродил по территории, посмотрел на шестерых пионеров, играющих в футбол в одни ворота, подслушал через открытое окно музыкального кружка, как свеженабранные артисты пытаются читать «Костёр», разобрав его по ролям, и уже решительно отправился в сторону пляжа.

* * *

Славя. Славя почему-то стеснялась Семёна. Никогда и никого в жизни не стеснялась, а тут такое неудобство. Лежала себе на пляже, попутно купание части младшего отряда (не было только Артёма: он наступил на острый сучок, и доктор запретила Артёму сегодня лезть в воду) контролировала — сегодня Славина очередь. А тут пришёл Семён, поздоровался, разделся и улёгся на песок в самой верхней части пляжа — там, где на него падает тень от берёз. И вроде бы и не смотрит в Славину сторону даже, больше за октябрятами следит, как будто это он здесь сегодня дежурит, или вообще глаза прикроет и дремлет, и расстояние-то до него метров двадцать, никак не меньше. А такое чувство, будто руки и ноги эластичной лентой связали, и каждое движение неловким, некрасивым получается, и ощущение, как будто тебе спину сверлят взглядом. Хочется сходить и окунуться, а почему-то неловко. Если неловко окунуться, то, может, подойти и побеседовать о чём-нибудь? Но нет, подойти тоже неловко.

Вот у октябрят — у тех никаких комплексов не наблюдалось. Половина с визгом скатывается по горке в воду, а несколько человек подошли к Семёну, присели рядом с ним на корточки и о чём-то с ним беседуют. Славя даже заревновала чуть-чуть. С малышнёй она обходиться умела, и малыши её чужой не считали, но чтобы сами, по собственной инициативе, без вопросов и просьб с её стороны посвящали в какие-то свои дела… А тут сидят на корточках, что-то по очереди Семёну объясняют, тот тоже приподнялся, сел по-турецки, взял прутик в руки и что-то говорит в ответ, рисуя прутиком на песке непонятные схемы. А октябрята его не перебивают, а внимательно слушают. Вдруг Вася — самый тихий — что-то сказал такое, что Семён аж замер на полуслове и вдруг разулыбался, рот до ушей, хлопнул ладонью по песку, ответил Васе так, что вся компания тоже заулыбалась, и пожал каждому руку. Тут Славя ещё вспомнила, как Семён в первый же день пошёл на стадион и два часа потратил на то, чтобы поиграть с малышнёй в футбол. На полном серьёзе поиграть, и те его охотно приняли, что интересно.

Славя всё-таки пересилила себя, сходила и окунулась. Пока шла к воде, оглянулась и перехватила взгляд Семёна, чувствуя, что краснеет. Тот улыбнулся извиняющейся улыбкой и пожал плечами. Как сигнал послал, что-то вроде: «Не хотел тебя смущать». Пока плавала до буйков и обратно, пока учила Оксану плавать на спине, пока выгоняла посиневшего Серёгу из воды, о Семёне не вспоминала, но едва-едва на сухой песок вышла, как сразу невольно бросила взгляд на то место, где был Семён, и вздохнула с облегчением: тот уже успел уйти.

Славя глянула на часы.

— Девочки и мальчики, младший отряд! Купание закончено! Всем из воды, всем вытереться, всем переодеться! В мокрых трусах никто с пляжа не пойдёт!

— У-у-у-у… — хором протянул младший отряд. — Что попало!

Но как бы то ни было, а режим есть режим, и чаще добрым словом, а пару раз и мягким понуканием, но октябрята были выгнаны из воды, вытерты, переодеты, обуты и отправлены по домикам. До площади всем — и малышам, и Славе — было по пути, поэтому шли по главной аллее мимо склада и столовой, из которой уже вкусно пахло, не разбредаясь.

— Вась, чем ты так гостя обрадовал? — почему-то Славя вспомнила этот эпизод.

— А он не гость, Славя. Он же здесь жил! Я только спросил его, почему он сразу же в первый день не подошёл и не поздоровался.

— А вы разве знакомы были?

Вася вздохнул и повторил ещё раз, медленно и терпеливо, как умственно отсталой:

— Конечно, Славя, я же сказал, что он здесь жил. Вы, старшие, иногда не понимаете самых простых вещей.

— Подожди…

Они уже дошли до площади. Славя ещё раз пересчитала малышей и отправила их по домикам. И только Серёжа с Оксаной остались маяться поодаль, ожидая, когда помощница вожатой закончит разговор с соседом Сергея по домику.

— …Как вы могли быть знакомы, если ему двадцать пять, а тебе всего десять? Его даже вожатая не помнит, хотя тоже отдыхала в этом лагере, когда пионеркой была.

— Забыла, — Вася пожал плечами. — Мы-то, младшие, многого не помним, а старшие вообще всегда все всё забывают. Все прошлые смены, какие прожили. Ты вот тоже забыла.

Славя облегчённо выдохнула. Она, кажется, чего-то ждала, какой-то истины, произнесённой устами младенца, но этого не случилось. Кажется, вместо истины ей подали простые детские фантазии.

— И что же я забыла?

— Да всё. Ты встречала его каждую смену, когда он приезжал, а когда он уплыл от нас, ты плакала. А потом каждое воскресенье ходила к пустому автобусу. А потом стал приезжать другой пионер, тоже Семён, но другой. Такой же, как вы все, тоже ничего не помнит.

Славя любила детей и любила общаться с детьми. Слушать их истории, а эта история была интересная. По крайней мере, это было что-то новое, свежее и не страшное, в отличие от слышанной уже три раза в трёх вариантах «Чёрной вожатой» и Ульянкиного фирменного «Чёрного пионера».

— Вот как? А этот Семён, значит, помнит?

— Да, этот помнит. И Ульяна-большая тоже помнит, но ещё не всё, ещё бывает, что забывает. Вы, старшие, иногда перестаёте забывать и много смен всё помните. А потом опять забываете.

— А этот Семён — он тоже всё забудет?

Васины друзья устали ждать, Васиным друзьям стало интересно, и Васины друзья подошли и присоединились к беседе.

Два октябрёнка, пионер (Васе вот-вот исполнялось десять, и оказался он в малышовом отряде по той же причине, по которой Ульяна оказалась в отряде старшем — средний отряд был переполнен) и помощница вожатой отошли к ближайшей скамье. Малыши, кажется, обрадовались, что у них появился слушатель, и фантазировали наперебой.

— Семён ничего не забудет! — воскликнула Оксана. — Он в том своём лагере, где он сейчас физрук, должен был всё забыть, но ничего не забыл! Значит, уже не забудет.

— Оксана, а откуда ты знаешь, что он должен был всё забыть в том лагере?

— А мы, младшие, иногда меняемся лагерями и новости рассказываем. Переходим из лагеря в лагерь. Вот Артём — тот как раз из того самого лагеря, а наш Артём — тот сейчас там.

— Вы, старшие, тоже иногда меняетесь лагерями, но ничего не помните, — опять влез Вася со своим «не помните»: видимо, это его очень огорчало. — Для вас все лагеря одинаковыми кажутся.

— Вася, не мешай, дай я ещё расскажу. Жалко, что этот Семён уплыл от нас, потому что Артём рассказывал, какая у них там футбольная команда. И какой праздник Нептуна там устраивают.

Славя улыбнулась про себя, стараясь, чтоб малыши не заметили. Обижать их совсем не хотелось, малыши были очень славные. Вася — тот уже начинал потихоньку превращаться в подростка, а Серёже с Оксаной — двойняшкам — оставалось до той поры ещё года два. Они стояли напротив Слави, и на лицах у них горела жажда поделиться знанием. Ну да, в таком возрасте охотно веришь в собственные фантазии. Славя не выдержала прилива нежности и запустила ладони в волосы близнецов, прихватила пряди и чуть подёргала: не больно и не обидно, а именно так, чтобы близнецы почувствовали ласку.

— Артём говорит, что Семён очень хороший. Но ты, Славя, тоже хорошая, — призналась ей Оксана.

А Серёжа — тот смутился и отдёрнул голову.

— Оксана, ты сказала: тот Артём и наш Артём. А почему никто не заметил разницы?

— Потому что в каждом лагере мы одинаковые, как близнецы.

— И что, в каждом лагере есть своя Оксана?

— И Оксана, и Вася, и ты, и вообще все есть. И даже вожатая.

Пропел горн, зовущий на ужин. Жалко было отпускать ребят, но режим важен для малышей. Славя сделала себе зарубку в памяти: ещё поговорить на эту тему с ребятами. Может быть, со всеми малышами разом. Уж больно фантазия была интересная, даже Славя ей увлеклась, и захотелось самой пофантазировать, что где-то сейчас есть другая Славя, которая тоже сидит на лавочке и беседует с малышами.

— Так, мальчики и девочка. Мы с вами ещё обязательно побеседуем, а сейчас дуйте к умывальникам и на ужин! Пять минут ещё у вас есть — успеете, а иначе без сладкого останетесь: друзья съедят.

Встала сама и тоже пошла, но для начала в домик — повесить на верёвку купальник.

Если бы Славя видела сквозь деревья, то сейчас бы она смогла увидеть, как на Ульянкиной тропе столкнулись Семён, идущий из библиотеки к спортзалу, и Артём, бегущий с футбольного поля к себе в домик. Как они стояли друг напротив друга, как потом одинаковыми движениями полезли себе за воротники и как достали оттуда висевшие у каждого на шее: Артём — свисток на зелёной тесьме, а Семён — двадцатикопеечную монету на витом чёрном капроновом шнурке. Как оба расплылись в улыбках, как подошли друг к другу и пожали руки.

— Вот ты где! Я рад тебя видеть!

— Ага!

— Ладно, беги ужинать. Потом ещё поговорим.