Вагон раскачивается и скрипит, прямо как в стихотворении. Но ни плакать, ни петь не хочется, хочется сидеть и вспоминать. Мы прожили со Славяной четыре цикла, и нас в конце концов раскидало. И вот уже три десятка циклов прошло, каждый — в одну неделю, а тянулись каждый как год. Четыре цикла вместе, и вот уже тридцать — в серых и одинаковых лагерях поодиночке.

Лагеря, кстати, не такие и одинаковые. Изменения очень медленные, по одной какой-то детали, но происходят от локации к локации. Появился остановочный павильон перед воротами: сперва деревянный, потом металлический, потом кирпичный. Ворота из распашных превращаются в сдвижные. Сирень перед домиками сменяется шиповником, а тот — барбарисом. И так далее. В общем, последний лагерь уже здорово отличался от привычного мне «Совёнка». А вот люди те же. Нет почему-то только Виолы и Толика. Про Толика не скажу, а вместо Виолы, как правило, оказывается какой-то похожий на неё с виду персонаж, а-ля Ольга Дмитриевна номер два по содержанию. И в каждый лагерь я вхожу через главные ворота, и в каждом лагере меня встречает Славя, а я же всегда жду, что вот здесь мне навстречу выйдет Славяна.

Заснув в поезде и проснувшись в автобусе, я подскакиваю с кресла. Вернее, пытаюсь подскочить и валюсь назад. Ноги оказались связаны вместе, а руки — притянуты к туловищу. Когда мгновение паники проходит, оказывается, что никто меня не связывал, оказывается, что я всего лишь закутан, как в кокон, в портьеру из музыкального кружка. Очевидно, что как я заснул в вагоне, так и был перенесён в салон автобуса.

Вы когда-нибудь пытались выпутаться из кокона, сидя в кресле междугороднего автобуса? Не пытайтесь: это скучное занятие, чреватое синяками. Наконец я освобождаюсь и выхожу в проход между сиденьями. Рюкзак мой оказывается тут же, на соседнем ряду, а больше нету ничего. Смотрю из автобуса в разных направлениях: вроде бы всё по-прежнему, вроде бы привычный пейзаж за окнами, да и запах гари почти исчез, и если не принюхиваться, то и не заметен. Достаю из рюкзака будильник, который украл у вожатой: получается, я бежал из лагеря часов десять назад; смотрю на Солнце: оно явно клонится к западу. Думаю, что мне делать. Прежде всего надо поесть — в рюкзаке у меня сухой паёк, позаимствованный в бомбоубежище: сухари, запаянные в полиэтилен, и плоские банки без маркировки. Открываю одну банку: оказалась перловка с мясом. Пока ем холодную кашу, запивая водой из фляги, размышляю о дальнейшей программе действий. Что мы имеем: во-первых, из личного опыта, моего и двойников, если не выходить из автобуса, то ничего и не будет, хоть вечно сиди — будешь в нём как в стазисе сохраняться, просыпаясь каждый раз во второй половине первого дня. Я так подозреваю, что автобус в этот момент никому, кроме нас, и не виден — ведь не видела же его Ольга Дмитриевна тем дискотечным вечером. Во-вторых, если я сейчас выйду из автобуса, то внутрь я уже не попаду, и для меня начнётся течение цикла. В-третьих, Славя выйдет меня встречать только в тот момент, когда я подойду к воротам ближе чем на двенадцать метров. Я и такие опыты проводил. Было весело, встав напротив ворот и медленно делая шаги длиной в одну ступню, приближаться к воротам и наблюдать, как с той стороны мелькают то синие глазищи, то русые косы. При этом девочка явно не понимала, что её приводило к воротам. В-четвёртых, неизвестно, как меня встретят в лагере, ведь побег как минимум частично, но удался. Мне, в отличие от прошлых циклов, оставили и пионерскую форму, и рюкзак с содержимым. Кстати, о содержимом: лезу в карман, достаю телефон, смотрю на время и на уровень заряда. Благодетели, телефон зарядили — низкий вам поклон. Связи, естественно, по-прежнему никакой нет, время приблизительно совпадает с показаниями будильника. В общем, выгружаться придётся, но сразу в лагерь я не пойду, хотелось бы осмотреться. Ещё раз прохожу по салону, смотрю — ничего не забыл? Пустая банка вызывающе смотрит на меня, рука тянется выбросить её в урну, но я бью себя по рукам, укладываю портьеру в рюкзак — вдруг пригодится, закидываю рюкзак на плечо и выпрыгиваю из автобуса. Чтобы меня не было видно из ворот, сразу же прячусь за остановочный павильон. Стоп. Откуда здесь павильон? Нету здесь никакого павильона! Но он есть. Четыре столба, с трёх сторон обшит досками, сверху шиферная крыша, внутри, на дальней стенке, укреплена лавочка, и вся эта красота выкрашена в густо-зелёный цвет. Получается… Это не мой лагерь! То есть что это я, например, к Пионеру в гости приехал? Физически, а не как фантом, на поезде, да. Не знаю, для чего служит поезд, но, наверное, и для этого.

Интересно, хозяева дома? Точнее, «хозяин». Знаком ли я с ним? А если не знаком, то как он относится к своим двойникам? А к двойникам, появившимся в материальном виде?

В любом случае застревать здесь я не намерен, но ночевать и питаться где-то надо, потому что водный транспорт нужно ещё подготовить. Можно, конечно, уйти в бомбоубежище, но этот вариант меня не радует. Сыро там и давит на психику. Ну и с местным Шуриком объясняться всё равно придётся.

Размышляю, как поступить. Если я сейчас сунусь в ворота, Славю с большой вероятностью принесёт сюда же. Как она отреагирует на меня — неизвестно. Идти в старый лагерь и проникать в «Совёнок» через бомбоубежище долго и утомительно, и так после утренней гребли всё тело болит. Решаю обойти лагерь вдоль забора: если дыры в заборе на своих местах, то проникну через них, если нет — то через хозяйственные ворота.

Зашёл в итоге через задние ворота. С этой стороны запах гари совсем не чувствуется. Народу тоже нет никого. То есть совсем. Справа от меня — спортивный комплекс, слева — пляж. Обычно хоть кто-то в это время там да присутствует. Сейчас же нету никого. Прохожу мимо столовой, выхожу к Генде и тут на площади встречаю Славю.

Только это совсем не знакомая мне Славя. Косы обрезаны, выражение лица серьёзное, вообще всё вместе — и лицо, и фигура, и движения, и позы, когда Славя останавливается, говорят о какой-то застарелой проблеме. И в общем как-то взрослее она выглядит, что ли. Увидев меня, Славя едва не роняет вёдра — да, забыл сказать, она тащит от пристани в сторону своего домика два ведра с водой, — дёргается, будто хочет убежать, потом пересиливает себя, опускает вёдра на землю, несколько нервно улыбается мне и делает шаг навстречу.

— Привет. Ты зачем приехал? Лагерь же закрыт.

Вот те здрасьте, такого за всю свою местную жизнь я ещё не встречал. Как это «закрыт»?

— То есть как закрыт? А меня вот сюда привезли.

Говорю совершенно искренне, удивление моё велико, и его хватает и на меня, и на того пионера, чьё место я сейчас занимаю.

— А вот так. Тебя должны были предупредить. Вожатая в райцентр звонила, а потом ещё на почту, телеграмму давала.

— А что случилось?

— Здесь… был… один…

Славя мнётся, подбирая слова и явно не желая об этом рассказывать, а потом выпаливает:

— Я точно не знаю, почему, это в прошлую смену ещё было, но здесь пожар был! Вожатая повезла остальных пионеров в другой лагерь, а меня оставила здесь — присмотреть. Я же её помощница вроде как.

— Понятно, а я вот ничего не знал и приехал. И что теперь делать? Где этот другой лагерь, и как в него добираться?

Ну не говорить же барышне, что я как раз и сбежал из другого лагеря.

— Ой, ну это на автобусе. Вожатая за мной приедет, рабочих привезёт, а ты вместе с нами тогда и уедешь. Да, я забыла — я Славяна. Все меня Славей зовут, и ты зови.

Эту фразу я уже слышал много раз… И меня кто-то тянет за язык.

— Это имя тебе не идёт, можно я буду звать тебя Славяной?

— Можно. Наверное.

Отвечает после паузы, слегка ошарашенно. Представляю себе, какая работа была проделана, чтобы выдать мне этот ответ, и улыбаюсь.

— А я Семён. А когда автобус будет?

— Ну, я не знаю, через неделю, может быть, а может быть — послезавтра. Ну, пойдём, тебе надо же где-то разместиться.

Славяна берёт одно ведро, смотрит на второе, вопросительно смотрит на меня, я, вняв её безмолвной просьбе, беру второе ведро, и мы идём. Идём через площадь, идём мимо медпункта, идём к её домику, там оставляем на крыльце вёдра, и Славяна ведёт меня дальше.

На ходу спрашиваю:

— А зачем тебе вода?

— Ну, насос из скважины не качает, а ручным качать долго. Поэтому из скважины только для еды и питья. А умыться или постирать приходится из реки таскать. Тебе тоже так придётся, потом ведро в столовой возьмёшь. Да ты не бойся, вода в реке чистая.

Подходим к «моему» домику. Славяна отцепляет от связки ключ, отдаёт мне.

— Вот, здесь ты будешь жить. Вообще-то это домик вожатой, но в других домиках сейчас всё равно ничего нет, только кровати с голыми сетками. Ты располагайся пока, а я приготовлю поужинать.

— Спасибо, а тебе не трудно будет? Ты же не ждала меня, а я вот так взял и на голову тебе свалился.

— Ой, что ты, знаешь, какая у нас дома семья большая и хозяйство. К тому же давай завтра я готовлю, а послезавтра — ты.

— А продуктов хватит?

— Хватит, не бойся. Можешь погулять сходить, осмотреться. Я, когда всё готово будет, радио включу — ты в столовую приходи.

С тем и расходимся. Я заглядываю в домик, закидываю рюкзак под кровать, убеждаюсь, что в шкафу есть комплект белья, и иду осматривать местные достопримечательности.

Иду через площадь к главным воротам и натыкаюсь на источник горелого запаха. На месте душевой — обгорелые развалины: провалившаяся крыша, обугленные стены, лопнувшие стёкла в кочегарке. Захотел подойти, но посмотрел на себя в белой рубашке, шортах и сандалетах и передумал. Завтра спрошу у Славяны, где взять рабочую одежду.

Дошёл до ворот, выглянул наружу — автобуса, естественно, нет — и не торопясь пошёл обратно. Когда подошёл к общим кружкам, подумалось: вот сейчас выйдет Лена — но нет. Потянул дверь — не заперто. Ну и разгром, всё перевёрнуто, кошкоробот недоделанный в углу валяется. Шкафы распахнуты, под ногами что-то блестит, чуть не наступил. Нагибаюсь: стёклышко из очков Шурика. Всё чудесатее и чудесатее… Интересно, что здесь произошло? Или пожар так внезапно случился, что пришлось всё бросить и бежать на автобусе? Оглядываю ещё раз помещение. Вроде бы, несмотря на разгром, ничего не пропало, а мне, собственно, только инструмент и нужен. Завернул на пристань — там всё как обычно, только лодки не на плаву, а вытащены на берег. Тут включается лагерное радио, и сигнал зовёт меня в столовую.

В столовой пусто, все столы сдвинуты, кроме одного — на нём сковорода с жареной картошкой, два пакета кефира, чайник и тарелка с горой булочек. Славяна встречает меня в белом фартуке поверх своей формы.

— Ты извини, я не ожидала, что ты приедешь, поэтому сегодня только картошка, зато я булочек напекла для тебя.

Сидим, ужинаем. Булочки вкусные — ну, других у Славяны, очевидно, и быть не может. Славяна поглядывает на меня, а я всё никак не могу определить выражение её лица. После ужина ещё немного сидим, пытаюсь расспрашивать её о лагере, но та неожиданно запирается. Односложные либо уклончивые ответы не радуют, поэтому я суюсь мыть посуду, но Славяна отмахивается, говорит:

— Послезавтра твоя очередь будет — тогда и помоешь.

Даёт мне эмалированное ведро и отправляет на реку, набрать воды для себя. На ведре надпись красной краской: «Компот». Пока набирал воды с пристани, чуть его не утопил. Надо будет спросить у Славяны, как она это делает. На площади опять встречаю Славяну, и опять она в первый момент вздрагивает, увидев меня. Торопливо желает мне спокойной ночи и убегает к себе. Я ещё немного стою на крыльце своего домика, слушаю, как потрескивает, остывая после дня, его крыша, потом захожу внутрь.

В этом домике ничего не изменилось: те же плакаты на стенах, та же мебель, только шкаф Ольги Дмитриевны пустой. Застилаю постель, разбираю рюкзак, ставлю на стол будильник. Рядом стоит его местный брат-близнец: слегка пожелтевший циферблат, круглый корпус, покрытый голубой эмалью, даже сколы на эмали примерно совпадают. Завожу оба будильника, ставлю рядом. Интересно, завтра утром узнаю свой? С этой мыслью и засыпаю.

Несмотря на необычность ситуации, на то, что здесь нет никого, кроме нас, и на непонятное поведение Славяны, основные события цикла всё же совпадают — вернее, я нахожу соответствие между своим повседневным опытом и здешними событиями. То есть Славяна всё так же бегает по утрам и всё так же подметает площадь; я, конечно, не бегаю с обходным, но в библиотеке оказываюсь на второй день; а на третий день Славяна просит меня помочь в уборке лагеря. На мой вопрос: «Кому это сейчас нужно?» — виновато улыбается и говорит, что распорядок такой и уборка всегда по средам. А чтобы нам было веселее, она притаскивает откуда-то магнитофон, и мы подметаем площадь под музыку, а когда площадь заканчивается, я приглашаю её на танец. На четвёртый день некому было теряться, но, опять же, выкраиваю время проверить шахту именно тогда. В общем, какие-то аналогии нормальному течению цикла можно найти и здесь. А вот поведение Славяны архистранное. Она то жмётся ко мне, как собачонка, то прячется где-то от меня — как собачонка же, но запуганная. Видно, что часто плачет, когда меня нет, видно, что улыбка какая-то натянутая, и общая подавленность в ней никак не исчезает. Списываю это на несоответствие заложенной программы (по крайней мере, той, что я знаю) текущей ситуации и на реакцию личности Славяны на это несоответствие. В целом же какая-то непонятная мне напряжённость в наших отношениях всё растёт и растёт, и к вечеру пятого дня я решаюсь на провокацию. Ну не умею я выспрашивать и проникать в доверие, простите меня. Я тогда так рассудил, что если я ошибаюсь, Славяна решит, что я просто дурак, а если ей есть, о чём рассказать, то мой рассказ столкнёт наши отношения с мёртвой точки.

Утром я пошёл на пристань с целью выбрать лодку посимпатичнее. Я решил не мудрить и опять уйти водным путём. Был, конечно, риск, что не выпустят, но я решил, что раз мои тайники за все циклы не были прикрыты, то и здесь опасаться нечего. Опять же, и Славяну нисколько не взволновали мои слова, и ключ от сарая с вёслами она отдала мне без вопросов, как я и ожидал. Потом только, позже, Славяна подошла на пристань и попросила свозить её на остров за земляникой.

Я свозил Славяну на остров, поглазел в бинокль на мост, удостоверился во времени прибытия поезда.

Остаток дня я таскаю инструмент на пристань, таскаю туда же материалы, рисую на бумажке то, что я хочу (спасибо Электронику — научил, что любая работа начинается с проекта), готовлю обед на двоих, так как сегодня моя очередь. Славяна тоже возится на кухне, обещает на ужин угостить вареньем. Говорю ей, что рассчитывал на торт. Даже развеселилась чуть-чуть. Ужинаем оладьями и вареньем — Славяна всё-таки чудо. Благодарю её, мою посуду, обещаю завтра наловить рыбы — завтра я ещё здесь — и ухожу обратно на пристань. Там вожусь до позднего вечера. Почему-то захотелось сделать хорошо, хотя, конечно, лодку всё равно придётся бросить.

Когда начало темнеть, пришла Славяна. Разделась и ушла нырять с пристани. Получалось красиво. Потом сидела, долго смотрела, как я работаю. Долго не могу решиться заговорить — наконец решаюсь.

— Не хочешь прогуляться в одно место?

Девушка вздрагивает, смотрит на меня, а в глазах страх, и шепчет:

— Куда?

— Здесь рядом, не дальше ворот. Хочу тебе кое-что рассказать и показать.

Подымаюсь, беру её за руку, Славяна встаёт и идёт со мной, покорная, как кукла.

Затянул я с этим, долго решался, уже почти совсем стемнело. Ну, фонари горят — не потеряемся. А может, так даже и романтичнее выйдет.

Обратившись к памяти Семёна, рассказываю историю их отношений. Очень подробно, про каждый день, водя по памятным местам лагеря. Славяна постепенно оживает и начинает слушать — если не с интересом, то хотя бы не пропуская мимо ушей. Дохожу до шестого дня, делаю паузу, думаю, насколько подробно описывать интимные сцены, и тут замечаю, что Славяна плачет. Поворачиваюсь к ней лицом, осторожно беру за локти и прижимаю её к себе. Она утыкается лицом мне в грудь и ревёт, ревёт, ревёт…

Наконец в перерывах между приступами плача выясняется: оказывается, Славяна что-то частично помнит из предыдущих циклов, и у этой Славяны всё было не так. Из раза в раз в них повторяется одна и та же ситуация: Славяну оставляют присматривать за лагерем, а вожатая везёт пионеров в другой лагерь. Две недели Славяна в лагере совершенно одна, ничего не делает, только спит, ест и раз в день обходит лагерь. В конце второй недели приезжает Ольга Дмитриевна, забирает Славяну, и они уезжают. В автобусе Славяна засыпает, и ей снится, что она и другие пионеры отдыхают в «Совёнке», когда в лагерь приезжаю я. После этого пионеры начинают исчезать один за другим, пока не остаёмся я и Славяна. Последнее, что помнит Славяна из сна — это то, что она, ещё живая, заперта в душевой, вокруг — тела пропавших пионеров, а я поджигаю душевую снаружи. А самое последнее — это то, как на неё падает горящий потолок и вспыхивают волосы. В этот момент Славяна всегда просыпается, просыпается в автобусе, стоящем перед воротами «Совёнка», в автобус заходит вожатая и объявляет, что в лагере случился пожар, что сгорели душевая и кочегарка, и сейчас все поедут в другой лагерь. А Славяна, как помощница вожатой, останется здесь присмотреть за лагерем, пока Ольга Дмитриевна не привезёт рабочих. Славяна выходит из автобуса, тот разворачивается и уезжает, а уже в домике, глядя в зеркало, девочка обнаруживает отсутствие кос. Так было всегда, и это Славяну нисколько не удивляет.

Так повторяется бесчисленное количество циклов, когда в лагере появляюсь я. И в Славяне неожиданно просыпается жажда деятельности — как я понимаю, это моё появление запускает сценарий «Семён в „Совёнке“». Хочется подметать площадь, кормить меня булками, плавать на остров за ягодой, играть со мной в карты. Да просто, помимо программы, после того как неделю провёл в лагере в полном одиночестве, хочется общаться и общаться. А с другой стороны, Славяна помнит свой сон, пугается, решает, что сны начинают сбываться наяву, и с тоской, тревогой и обречённостью ждёт именно вечера пятого дня, когда всё и случилось. Хочет убежать, но мир за пределами лагеря для неё не более близок, чем поверхность Луны. А ко мне на пристань она пошла, чтобы доказать самой себе, что это всё сон и нечего бояться, а когда я её позвал прогуляться — вот тут она, бедная, и испытала настоящий смертный ужас.

Но этот же страх и освобождает её, и, пока я рассказывал ей романтические истории, она начинает по-настоящему осознавать себя и вспоминать свои циклы. И главное то, что кошмарный сон — он, оказывается, вовсе не сон, кстати. Очень похоже на моё пробуждение, только у меня было всё не так страшно.

Пока Славяна всё это рассказывает, тоже в подробностях, я проматываю доступные мне куски памяти Палача и нахожу похожие эпизоды. Значит, я попал в один из искалеченных им лагерей.

Я, к сожалению, так и не научился ободрять, утешать и успокаивать перепуганных девушек, поэтому долго смотрю Славяне в глаза. Потом спрашиваю:

— Хочешь ещё одну историю? Только страшную, почти как у тебя.

Бедная, бедная моя Славяна кивает. Раньше я воспоминания Палача абстрактно воспринимал, да ещё и через его больное восприятие. А сейчас, встреть я его физически, наверное, попытался бы убить, хотя большого смысла и нет. Он же, во-первых, просто не поймёт, во-вторых, назад, сюда, он вряд ли попадёт, а в-третьих, здешнюю свою миссию он считает чем-то вроде компьютерной игры. Представьте себе, что вас после прохождения компьютерной стрелялки заставляют писать и отправлять похоронки родственникам погибших за вас ботов. Да и самого его убили уже. Вот об этом дне я и рассказываю Славяне.

Снова вожу Славяну по лагерю, обратившись к памяти Палача, а этот день и у него очень чётко прописан, и все мы это чувствовали. Всё-таки связь между нами, двойниками, реально существует. Веду опять от кружков к площади, подробно рассказываю, кто где стоял и что делал — просто следственный эксперимент какой-то. При этом говорю от лица Палача в первом лице — думаю, я имею к этому некоторые основания.

«Вот здесь я прошёл, а вот здесь меня ударили в первый раз. А ты била меня метлой, пока не сломался черенок, тогда ты начала колоть меня обломком и проткнула мне лёгкое. А я полз вон в том направлении, а вы все били меня, пока я не умер в первый раз. А через полчаса я воскрес и пополз дальше, и вы опять убили меня уже вон там». И так далее…

Провожу Славяну в лес, оттуда к медпункту, оттуда опять в лес, оттуда к остановке. Славяна сначала мне не верит, а потом проникается. Вижу, что совсем запугал девушку, и начинаю ей рассказывать опять про неё и Семёна, недорассказанные шестой и седьмой день, и историю ухода Семёна и отъезда его и девочек в город на автобусе — тут доступные мне воспоминания Семёна обрываются, и приходится заканчивать историю. Славяна молчит. А я спрашиваю:

— Ну и который я, по-твоему, настоящий? Первый, второй, третий или тот, который тебя сейчас за руку держит и пытается с тобой контакт наладить? И которая ты настоящая, кстати, тоже?

Молчит. Но, кажется, меня больше не боится. Вдруг утыкается лицом ко мне в рубашку и опять начинает плакать. Подвожу Славяну к лавочке, садимся, прижимаю к себе, осторожно говорю всякую ерунду, жду, пока выплачется.

— Семён, что с нами происходит?

— Кто бы мне об этом рассказал.

Рассказываю Славяне всё, что знаю о лагерях, о двойниках, о себе, о Семёне, о Палаче с Пионером. Подробно, по её просьбе, ещё раз рассказываю об уходе Семёна. Эта Славяна мне верит, в отличие от той, что уехала с Семёном. Так ведь и информации я на неё вывалил кучу, и сама она специфические воспоминания имеет. Не рассказываю только свою теорию о репликантах. Решил всё же поберечь девушку.

Уже поздно, идём от площади к домикам, держимся за руки. Подходим к домику Славяны, и она не прощается, как обычно, а легонько тянет за собой меня вовнутрь. Не скажу, что я этому не рад. Так заканчивается пятый день.

Шестой день проходит в полном расслаблении с моей стороны. Я просыпаюсь поздно, Славяна ещё дремлет на моём плече. Осторожно целую её в висок, высвобождаюсь и выхожу на крыльцо. Давно отвык от сигарет, а тут захотелось. Стою, вспоминаю ощущения. Скрипит дверь позади, выходит Славяна, обнимает меня, прижимается щекой мне между лопаток. Происходит диалог примерно такого содержания:

— Ты когда уплываешь?

— Не знаю ещё — наверное, завтра.

— А может, останешься?

— Тебе грустно и одиноко?

— Конечно, причём уже сейчас, а ещё я боюсь. Вдруг опять проснусь без памяти, как ты рассказывал. И опять в том цикле.

— А поплыли вместе?

И на седьмой день этого цикла мы пробуем сбежать в первый раз. До моста доплываем без приключений, садимся в поезд, в поезде, как водится, засыпаем и просыпаемся в автобусе, каждый в своём. Слава богу, что в одном цикле. В первом варианте Славяниного цикла. Сперва она одна, а через неделю появляюсь и я.

Надо было видеть, как менялось её лицо, когда она меня узнала. Кажется, в тот момент я в неё и влюбился. Неделя в лагере, в котором в первый раз за вечность никого не убили. Повторяем полностью оригинальный сценарий наших отношений, но утром в день отъезда бежим речным путём. В этот раз мы готовились вдвоём, было легче и проще подготовиться. Вот только Лена, кажется, нас видела. Но она и в оригинальном варианте видела.

Добрались до моста даже с запасом по времени, вытащили лодку на берег, Славяна углядела удобную тропинку, ведущую на насыпь. Тот же поезд, тот же пыльный вагон. Действительно тот же. У меня вошло в привычку метить места, где я побывал. Так вот, метка на месте. Сели на лавочку, Славяна привалилась ко мне на плечо и незаметно уснула. А следом за ней так же незаметно засыпаю и я.

Просыпаемся в автобусе, каждый по отдельности. На этот раз — во втором варианте Славяниного цикла, в том, в котором душевая сгорела. Всё-таки сгорела. И опять просыпаемся с интервалом в неделю.

Неделя счастья, пытаемся бежать, возвращаемся в предыдущий вариант цикла. Подумываем, не бросить ли всё, не остаться ли в этих циклах навсегда со Славяной, но вспоминаю историю одного пионера. Того, что стал Палачом. Решаем ещё раз сбежать, и нас раскидывает по разным лагерям. И вот уже тридцать циклов один.

Я успел рассказать Славяне о тайниках — малом, в Шопенгауэре, и большом, в шахте. Договорились на случай, если нас раскидает, что будем ставить на странице метки — тоненько, твёрдым карандашом в нижнем углу листа: я — «См», она — «Сл». Договорились, что будем в большом тайнике оставлять записки. Ещё я успел показать Славяне, как обращаться с лодкой, но не знаю, сумеет ли она.

Пока никаких известий. Единственное — кроме нас, оказывается, кто-то уже как минимум дважды проходил эту дорогу. По необходимости внимательно просматривая нужную страницу, я в каждом лагере обнаруживаю, что в первой строчке ногтем подчёркнуто одно и то же слово, а в правом верхнем углу страницы кто-то выдавил углубление остро заточенной спичкой.

Ну и, оказывается, можно не воровать лодки. Оказывается, достаточно, пройдя по берегу в сторону моста, просто войти в воду, отойти подальше и проплыть метров тридцать против течения, или зайти по грудь и пройти метров пятьдесят, или зайти по пояс и пройти метров двести. Ну правильно, нужно же воде куда-то течь.

Вот так вот. А я пока еду в поезде дальше, и пора вздремнуть до следующего цикла. И ещё совершенно не представляю, что мне делать потом. Ведь не могу же я так бежать бесконечно? Чем этот вариант лучше повторения одного и того же лагеря?