— …Меня Яна зовут.

Мне нужно время, чтобы прийти в себя, поэтому я лежу с закрытыми глазами и считаю в уме до ста. Странно, но никто не пытается меня спасать, делать искусственное дыхание, бегать вокруг в панике и кричать: «Вызовите скорую!» Вместо этого меня окружает тишина летней ночи: шелест листьев, стрекот кузнечиков, звон комара, пиликанье какой-то ночной птицы. И запахи: пахнет травой, слегка пылью, сиренью и чуть-чуть грибной сыростью, как от близкого леса. Я лежу на животе, лицом в ладонях, что-то нетяжёлое давит мне на спину, и, судя по ощущениям, моя зимняя куртка куда-то исчезла. Я уже всё понимаю, но боюсь, не верю и боюсь. Но счёт до ста завершён, и нужно приоткрыть один глаз.

Осторожно поворачиваю голову влево и открываю, действительно, сперва один глаз, потом второй. Ночь и искусственный свет, много света. Галогенные прожектора отражаются на полированном корпусе кошкоробота Яны.

— Ты хотел со мной познакомиться, меня Яна зовут.

Воистину, только механические по происхождению существа способны столь терпеливо повторять одно и то же.

Я не нахожу ничего умнее, чем сказать:

— Очень приятно, а я Семён.

— Я знаю, — отвечает Яна. — Ты познакомился?

— Ну, э-э-э-э… Да.

Учитывая обстоятельства, это, похоже, единственно возможный ответ.

— До свиданья.

Какой хорошо воспитанный робот.

— Яна, подожди!

Яна замирает в неустойчивой позе, сделав на носках пол-оборота от меня в сторону… бараков? Складов? Непонятно — в общем, какие-то достаточно приземистые и длинные красно-кирпичные строения на границе освещённого пространства. Но равновесие так держать — это дополнительные затраты энергии, поэтому неведома зверушка опять разворачивается ко мне лицом, опускается на всю ступню и терпеливо ждёт, а я за это время успеваю сесть, подтянуть ноги, отряхнуть лицо и грудь от мусора и обнаружить, что я одет всё в ту же пионерскую форму без галстука, только вместо шортов — длинные брюки, как я и ходил половину времени в лагере, как я и сел в автобус. Ещё рюкзак и сумка на плече.

— Где мы?

— В лагере.

Ответ в стиле анекдота, но роботу можно. Этому роботу пока ещё нужны конкретные вопросы, а я пока ещё не готов к ним.

— В нашем лагере?

Хотя откуда в нашем лагере взяться прожекторам на стадионе?

— Нет.

— Ладно, спасибо за ответы. Тебя можно будет потом ещё поспрашивать?

— Да.

И убежала куда-то к… Вспомнил слово: к пакгаузам.

А я наконец-то встаю на ноги и оглядываюсь. То, что я на спортплощадке «Совёнка», я понял уже давно; я достаточно по ней потоптался, чтобы узнать в любом ракурсе и в любое время суток, даже если её изуродуют прожекторными вышками и отгородят от леса с севера тремя пакгаузами, а с востока — трёхэтажным зданием из силикатного кирпича, в котором даже я, никогда не служивший, безошибочно определяю казарму. А вот с посетителями спортплощадки всё гораздо интересней: вся площадь футбольного поля и беговая дорожка вокруг заняты построившимися в прямоугольные формации пионерами. Человеческие прямоугольники: шесть человек по фронту и десять человек в глубину — где-то больше, где-то меньше, чем десять, но в среднем по шестьдесят человек. Собственно, я сам стоял в одной из этих коробочек и выпал со своего места, когда меня разбудила Яна.

Пионеры — спящие стоя пионеры и персонал, построенные по лагерям, ну или по узлам, как хотите. Вспоминаю Олин рассказ про работу здешней системы. Видимо, как раз сейчас и происходит очистка памяти пионеров, а взамен им показывают яркие и красочные сны о том, как им хорошо дома. По рядам периодически проносятся какие-то движения, пионеры начинают что-то бормотать, шевелить глазами — в общем, ведут себя именно как люди, видящие сон. И в этот двенадцатичасовой сон нужно вместить целый год жизни — бедные пионерские мозги. А мне две недели назад в это время показывали кино под вспышки молний — не знаю, может быть, система хотела донести до меня какую-то информацию, а может, я стал случайным зрителем. Не зря же: «Между сменами циклов в узлах остаются только мониторы», — вспоминаю. И вспоминаю ещё одну вещь: марш зомби-Ульянок. Был такой эпизод в моей пионерской биографии, был ещё до пробуждения, но вот запал в память. Не знаю, мой личный это кошмар, к реальности не имеющий отношения, или сбой программы лагеря, но бегал я однажды от такой же коробочки по всему «Совёнку». А может, увидел вот такое, как сейчас, не осознал, но запомнил — и во сне уже интерпретировал как колонну зомби.

Чёрт, я поддаюсь гневу, но, честное слово, то, что вытворял Палач, — это невинная детская шалость против вот таких издевательств над людьми! Никогда и никому не расскажу, что я сейчас вижу, хотя сам не забуду. Не знаю, насколько это было оправдано, когда всё создавалось, но это зрелище нескольких тысяч отключённых и находящихся под внешним управлением людей отвратительно. И ещё я понимаю тех, кто, увидев вот это, увидел только тела — молодые здоровые тела, приспособленные к пересадке сознания.

Пытаюсь их будить, мечусь от амазонок к Сашке, от Сашки к футболистам, от футболистов к кибернетикам, от кибернетиков ко Второму. Бужу сперва нежно, осторожно и ласково, потом всё жёстче и жёстче. Максимум, что мне удаётся, — это вывести Ульяну из коробочки; она послушно идёт за мной, но, едва я отпускаю её руку, возвращается на своё место. Наконец устаю бегать от пионера к пионеру, иду к трибунам, снимаю рюкзак с плеч и сажусь на скамью, вытянув ноги. Постепенно успокаиваюсь, гнев и паника прячутся назад, туда, где они хранятся на случай необходимости, а я пытаюсь проанализировать увиденное. Ну, правда, только пытаюсь. И единственный вывод, к которому я прихожу, — это то, что до утра больше ничего происходить не будет, а без ответа остаются вопросы: почему я не потерял память и почему я сейчас бегаю как ошпаренный, а не сплю в общем строю как порядочный пионер, ну или как порядочный физрук? Подозрения имеются, а ответа нет.

Кстати, хочется есть, я же ничего не ел с самого обеда, но негоже, правда, бросать своих — вдруг их без меня, скажем, э-э-э, утащат на опыты. Они сами или их образы, хранящиеся в моей памяти, выдернули меня назад из такого же сна — это, кстати, и есть моя гипотеза, — а я за это буду их охранять. Нет, действительно страшно «отойти на минуточку» и вернуться к пустому месту, поэтому стараюсь не обращать внимания на голод — сутки я уж как-нибудь без еды проживу. Поэтому я сижу на трибуне, стараюсь не думать о еде, пялюсь на своих, боясь отвернуться, хотя и понимаю, что здесь нет никого, кроме сомнамбулированных пионеров. Раза два происходят какие-то перемещения: пары одинаковых пионеров из разных лагерей меняются между собой местами, иногда на границе освещённого пространства мелькает алюминиевый панцирь Яны — и всё, больше ничего не происходит, только постепенно начинает сереть небо.

* * *

Главные ворота посёлка, площадка перед воротами, на площадке — пятеро: я, Шурик, Толик, Виола и баба Глаша, которая значительно моложе, чем та, что я знаю. Мы стоим на краю площадки, а по шоссе к нам приближается колонна «Икарусов». Вот подходит первый, останавливается напротив нас и открывает двери. Толик достаёт откуда-то выключатель, направляет на Шурика, потом опускает. Шурик что-то говорит, тогда Толик ещё раз поднимает выключатель, набирает код и стреляет. Шурик вздрагивает, отворачивается от нас и делает шаг к автобусу, потом с трудом поворачивается, с трудом делает прощальный взмах рукой, хочет что-то сказать, но не может, снова отворачивается от нас и садится в «Икарус», двигаясь деревянной, ковыляющей походкой. Баба Глаша терпеливо ждёт, потом садится следом. Автобус рычит, разворачивается на площадке и уезжает, а его место занимает следующий, следующий, следующий… Наконец доходит очередь и до нашего автобуса. Толик вопросительно смотрит на меня, я киваю — тогда он стреляет в меня из выключателя. Последнее, что я успеваю запомнить, — это то, что левый глаз Виолы, оказывается, поменял цвет с карего на синий.

* * *

Воскресенье, узел номер ноль — он же… Чуть не сказал: «пионерлагерь „Совёнок“», но нет — это называется «посёлок Шлюз», или в/ч, номер которой я не стал запоминать; он же, очевидно, мифический райцентр. Пионеры неделю назад уехали по лагерям, а я позорно проспал этот момент и остался здесь.

В прошлое воскресенье, когда проснулся, долго потягивался, долго открывал глаза — я, оказывается, успел завернуться в свою верную портьеру-парус, улечься между скамьями трибун, и мне было тепло и удобно, а проснулся я от голода. И пока выпутывался из портьеры и соображал, что и как, не сразу понял, что пионеры уехали и стадион опустел. Я подскочил, да. Я побежал к воротам, да. Я ещё застал не осевшую пыль, но что толку? Я даже пытался догнать автобусы — бегом, потом трусцой, потом шагом, пока не выдохся. Потом вернулся. Пока возвращался, утешал себя тем, что дождусь следующего цикла. Две недели-то я на консервах, грибах и ягодах проживу. Поэтому сразу от ворот пошёл в столовую, благо где лежат ключи, я знаю, но открывать столовую не пришлось — столовая была открыта и полна пионеров.

Двойники — кажется, что все они со всех лагерей были там. Скажу честно: я испугался. Представьте себе шесть десятков одинаковых людей, которые сидят за столами и механически поглощают обед. Перловку, кажется. Ложки синхронно совершали плавные движения от тарелок к ртам; челюсти равномерно и однообразно и синхронно же двигались; взгляды, направленные прямо вперёд; и ни одного постороннего звука, ни слова, ни вздоха. Я сейчас понимаю, что меня они даже не замечали в этом своём странном трансе, но зайти в столовую я так и не решился. На кухне тоже, кстати, хозяйничали двойники, я и туда попытался сунуться, но, открыв дверь и увидев эту картину, так и остался на улице. Вернее, зашёл, когда обед уже закончился и все мои вторые, третьи, тридцать третьи «я», включая кухонный наряд, разошлись.

* * *

Я на борту катера. Вокруг — крашенное в зелёный и серый цвета железо с острыми краями; где-то под ногами вибрирует дизель, пахнет соляркой, дизельным выхлопом и рекой — гниющими водорослями и рыбой. Из рубки в кокпит выходят две женщины — две Виолы. Одна постарше, лет тридцати пяти, с синими глазами; другая — лет на восемь помладше, с глазами карими. Та, что постарше, — в деловом костюме, с плащом, перекинутым через руку, и с дипломатом в другой руке.

Старшая подходит ко мне, мы обнимаемся, и я замечаю мелькнувшую слезинку. Уходящая Виола что-то говорит, потом подаёт в пришвартованную к корме катера лодку плащ и дипломат, потом я помогаю ей перелезть самой. Принимающий Виолу подмигивает мне и на прощание машет рукой. Я распускаю швартовый конец, и лодка отходит от катера на длину буксира. Теперь видно, что там не одна лодка, а целая связка — пять или шесть.

Виола-остающаяся уходит в рубку, а в кокпите появляется Толик. Он не спал несколько ночей: глаза красные и опухшие, под глазами мешки, движения несколько замедленные. Толик встаёт рядом со мной и смотрит на лодки, а там Виолы уже не видно: Виола уже сделала инъекцию себе и компаньону и теперь спит. Солнце и дизельный выхлоп режут глаза, а мы всё пытаемся что-то разглядеть в лодках. Наконец Толик машет мне рукой:

— Руби!

Нагибаюсь над водой и ножом полосую по натянутому буксиру. Какое-то время лодки ещё висят на неперерезанных прядях, потом буксир лопается окончательно, и связка лодок начинает удаляться от нас. Когда связка оказывается напротив оконечности острова Дальний, она начинает мерцать, постепенно становится всё более прозрачной и наконец исчезает. Толик достаёт из кармана чёрного комбинезона секундомер, отсчитывает минуту, кивает головой и уходит назад в рубку.

И я понимаю, что теперь всё. Возвращаемся.

* * *

Так и жил первые дни цикла: ночевал в тренерской на матах — спорткомплекс в здешних палестинах не пользуется популярностью и, наверное, заполняется только между циклами; по вечерам совершал набеги на столовую и питался тем, что было в холодильнике, так и не приучив себя к посещению столовой вместе со всеми; а днём ходил по лагерю, наблюдая за пионерами и обходя окрестности.

* * *

На складской тележке, привязанные, лежат три человека. Я закрепляю верёвку на поручне тележки и, разогнав, отправляю тележку в туман. Тут же присутствуют две Виолы: одна постарше, другая помоложе; одна с синими глазами, другая — с карими.

* * *

Планировка посёлка, в общем-то, повторяет привычный «Совёнок», даже Генда присутствует, но там, где в лагере стоят двухместные домики, здесь поставлено несколько трёхэтажных корпусов. Вот если бы не пакгаузы с железнодорожными путями, если бы не казарма, не трёхэтажный же куб-модуль то ли административного, то ли лабораторного назначения (я не стал сразу разбираться: он был заперт, и окна первого этажа высоко, не допрыгнуть) вместо одноэтажного здания администрации лагеря, не химлаборатория в здании кружков слева и не механические мастерские в здании кружков справа, то я бы решил, что это дом отдыха какого-то богатого предприятия советских времён, куда работники приезжали, заплатив доступную цену, на выходные или на весь отпуск.

* * *

Хозяйственные ворота, у ворот четверо: я, дневальный и ещё один человек. И ещё Виола. Тут же багажником к воротам стоит «Волга» с заведённым мотором. Виола возится со страховочным поясом, пытаясь застегнуть его на себе, но он рассчитан на здоровых мужиков, а с её талии просто сваливается; тогда она бросает пояс на землю, обвязывается вокруг пояса верёвкой и что-то говорит мне, показывая пять пальцев; я киваю, третий человек тоже кивает и достаёт из кармана секундомер. Мы с дневальным приоткрываем створки ворот, и оказывается, что в десяти метрах от забора начинается туман. Виола пожимает плечами и шагает в стену тумана, а я подбираю конец верёвки и начинаю его медленно пропускать через руки, поддерживая в натянутом состоянии. Некоторое время силуэт Виолы ещё виден в тумане, а потом перед нами остаётся только молочная стена с уходящей в неё верёвкой. Минута, две, три… Человек с секундомером отмеряет пять минут, встаёт рядом со мной и подхватывает верёвку — вдвоём мы начинаем её тянуть, медленно и настойчиво, пока на чистом пространстве не показывается Виола. Она отцепляет верёвку, и мы втроём садимся в «Волгу», оставляя дневального закрывать ворота, а сами несёмся к главным воротам. Там тоже туман, только не молочный, а розовый. Виола, оставив нас ждать у машины, подходит к самой границе тумана, потом отступает на четыре шага и чего-то ждёт. В стене тумана намечается выпуклость, постепенно приобретающая контуры человеческой фигуры. Через несколько минут фигура отделяется от тумана и делает неуверенный шаг по направлению к Виоле — теперь с туманной стеной её связывают только два жгута, выходящие откуда-то из лопаток и исчезающие в тумане-родителе. Теперь уже видно, что это девочка лет восьми; тело её полупрозрачно и состоит из того же тумана, а в теле угадываются чуть менее прозрачные внутренние органы. Девочка пытается сделать ещё шаг, но Виола опережает её, подбегает к ней, и они обнимают друг друга. Некоторое время больше ничего не происходит; потом девочка начинает расти и взрослеть: вот ей уже лет двенадцать, пятнадцать, восемнадцать, двадцать пять — черты лица и фигура становятся всё более и более похожими на Виолины. Человек с секундомером не выдерживает, отворачивается и прячется за воротами. Где-то на заднем плане звучит мой собственный голос:

— Роды часто выглядят пугающе.

Я продолжаю смотреть: когда девушка из тумана достигает возраста двадцати семи — тридцати лет, Виола, продолжая обнимать девушку, делает вместе с ней несколько шагов назад; туманные пуповины при этом обрываются, а девушка начинает обретать материальность — она теряет прозрачность, кожа приобретает розоватый оттенок, губы краснеют, волосы темнеют; наконец девушка размыкает объятия, открывает глаза и смотрит в мою сторону карими глазами, в которых отсутствует всякая мысль. Ноги у Виолы подкашиваются, я бросаюсь к ней на помощь, но Виоле удаётся устоять на ногах, она только тяжело опирается о моё плечо. Наконец Виола справляется со слабостью, снимает с себя халат и накидывает его на девушку; от прикосновения Виолы девушка вздрагивает и ещё раз оглядывается, только уже совершенно осмысленно. А Виола берёт девушку за руку и выдыхает мне в ухо:

— В машину!

Я довожу обеих до машины, и «Волга» под управлением человека с секундомером улетает к медпункту, а я остаюсь и смотрю на туман.

— Ну здравствуй, мама!

Но туман не ответит: он вообще не материален в обычном смысле, и разума в нём не больше, чем в кирпиче.

* * *

Детальный осмотр начал с жилых корпусов. Всё пыльно, заброшено и со следами поспешного ухода: несобранные постели в спальнях, брошенные вещи, непомытые чашки на столах. Магнитофон в одной из комнат — серебристая «Вега» — на полу рядом с кроватью, и полочка с кассетами над прикроватной тумбочкой. Сорок кассет, по двадцать в два ряда; точнее, тридцать девять кассет — одной из середины не хватает, из-за этого полочка чем-то напоминает щербатый рот. Долго стоял, решался, потом всё-таки включил магнитофон — что удивительно, работает. Повертел в руках кассеты, несколько даже послушал — коллекция позднесоветского рока: все эти «Круизы», «Альфы», «Чёрный кофе», и прочая, и прочая, и прочая… И репертуар не мой, и чужое брать не хотелось — оставил всё как есть. А вот ещё одна чья-то спальня пополнила мою библиотеку ещё одной книгой местного издания: «Взаимодействие коры головного мозга высших приматов с внедрёнными нейтринными структурами» за авторством некоей В. Ц. Коллайдер. Тоже «для служебного пользования», тоже тираж двести экземпляров. Когда-нибудь я её даже прочитаю, я просто обязан это сделать как высший примат с внедрённой в кору головного мозга нейтринной структурой.

* * *

Я несу Толяныча на носилках к медпункту, а он шипит и ругается. Впереди несут ещё двое носилок, но люди на них лежат молча. Мы бежим, впереди нас бежит Виола и распахивает перед нами двери медпункта.

* * *

На месте музыкального кружка оказалась бильярдная; в смысле здание то же самое, но вместо рояля — бильярдный стол, на глухой стене — стойка с киями и треугольником, на столе — россыпь шаров. Поскольку меня никто не видел, не удержался от искушения и пару раз ударил. Тут же у одной из стен — три стола с инкрустацией в виде шахматных досок, на одном — неоконченная партия: судя по расположению фигур, белые слишком энергично попёрли вперёд, зарвались, и сейчас хорошо если сведут в ничью. По идее, где-то здесь же должны быть и костяшки домино.

Эстрада на месте, библиотека на месте, медпункт на месте. Медпункт, правда, побогаче лагерного: каменное здание, две двухместных палаты, одна одноместная, процедурная, физиокабинет, операционная и ещё отдельно стоматологический кабинет.

Пляж как пляж — ничего особенного. На лодочной станции лодки все вытащены на песок и перевёрнуты кверху килем; около пристани из воды торчит рубка утонувшего катера. Спустил лодку на воду, сплавал на остров — земляника на месте.

После пристани прогулялся к старому лагерю — он здесь тоже присутствует и в куда более приличном состоянии, чем во всех «Совятах»; жилым он, правда, не выглядит, но хоть подниматься по лестницам и ходить по второму этажу можно без риска. Вот в бомбоубежище попасть не смог: двадцать метров от люка — и я упёрся в кирпичную кладку.

Наконец вернулся к трехэтажному зданию — тому, что на месте административного корпуса. Притащил стол и со стола, разбив окно, смог проникнуть внутрь. Второй этаж, вход на который по центральной лестнице, судя по обстановке кабинетов, весь был отдан местному начальству и канцелярии. Первый и третий этажи заняты рабочими кабинетами и лабораториями; на третьем этаже был когда-то пожар, последствия которого так толком и не ликвидировали: разбитые и заколоченные фанерой окна, закопчённый потолок на всём этаже, раскуроченные стойки с электронным оборудованием и раскрытые железные ящики с запасными платами; тут же паяльник, тут же какие-то провода, протянутые на живую нитку от стойки к стойке. Похоже, что уже после пожара пытались запустить какую-то установку и так всё и бросили.

Иногда встречал Яну: она мелькала и пропадала; на контакт механоид сама не шла, а я не звал — только махал рукой издалека и получал такой же взмах в ответ.

* * *

Раннее-раннее утро, площадь; на площади собралась небольшая толпа — персонал, готовый к эвакуации. Чемоданы, сумки, тюки и баулы — люди напряжены и волнуются. Какая-то женщина всхлипывает, только детям всё равно: несколько детей бегают друг за другом вокруг чемоданов; наконец, самый маленький спотыкается, падает и начинает громко реветь. Тут нервы у родителей не выдерживают, и родители начинают отлавливать своих чад и требовать от них поведения, соответствующего моменту. Но меня всё это не касается: я остаюсь. Собственно, моего желания никто и не спрашивает, но оно в данном случае совпадает с направлением мысли начальства. Чтобы не раздражать эвакуируемых, я отошёл подальше и развлекаюсь тем, что смотрю на памятник боковым зрением: если удачно подобрать ракурс, то вместо памятника какое-то время видно чёрный цилиндр, поглощающий свет; потом памятник принимает свой привычный облик неизвестного мне мужика, поправляющего очки. Наконец прямо на площадь со стороны хозяйственных ворот подъезжает транспорт: автобус и два армейских «Урала». Эвакуируемые грузятся, толпа редеет, остаются только провожающие, заполненные машины отъезжают, я слышу, как сигналит головной «Урал» перед воротами, чёрный цилиндр на месте Генды на мгновение становится виден всем желающим, по посёлку проносится порыв ледяного ветра, двигатели «Уралов» взрёвывают в последний раз, и наступает тишина. Я пересекаю площадь и подхожу к памятнику: от Генды распространяется тепло, слабая вибрация и гул, как от трансформаторной будки. Меня кто-то зовёт, я оглядываюсь — на крыльце модуля стоит замдиректора и машет мне рукой.

* * *

Двойники вели себя тихо и пристойно. Просто какое-то царство некровожадных зомби: на меня никак не реагируют, между собой не общаются — или общаются так, что я этого не воспринимаю, не торопясь бродят по лагерю, выполняя хозработы. Нашёл Второго, попытался его расшевелить — бесполезно. Кстати, живут двойники в той самой трёхэтажной казарме, да и вообще их жизнь напоминает какой-то трудовой лагерь. Идеальные работники: едят перловку, работают двенадцать часов в день, полный орднунг унд дисципляйн, зарплаты не требуют, а то, что несколько заторможенные, — так это можно простить. Я даже восхитился создателями всей этой системы: вот есть свободные пионеры, есть куча одежды, которую попортили дети за предыдущий цикл, — эти вещи нужно постирать, починить и погладить; есть посёлок, который нужно содержать в порядке. Осталось только заставить первых исполнять второе и третье. Правда, всё это довольно бестолково получается — ну, я надеюсь, за неделю они управятся.

Дважды приходили вагоны — тогда двойники, кроме кухонного наряда, всё бросали и шли их разгружать. В те самые пакгаузы. Продовольствие и немного одежды, в том числе двенадцать комплектов футбольной формы, каковая форма меня даже порадовала — не зря команду организовал. Не знаю, как потом продукты попадают в лагеря и как они попали сюда, но одно звено в этой цепочке я увидел.

А ещё я скучал — по тренировкам, по девочкам, по волейболу нашему вечернему, по бабуле, по футболистам моим, по Рыжику. Вчера же праздник — этого, как его, Нептуна, вот, — как там справились?

В среду посетила меня светлая мысль: можно же не ждать две недели, а приехать в лагерь вместе со Вторым, главное — дождаться автобуса и не потерять Второго из виду.

И сны. Очень реалистичные сны, каждую ночь, — правда, как правило, без звука. То есть звуки есть, но нет человеческой речи, даже если я с кем-то разговариваю. Что-то происходит в моих мозгах.

В четверг встретил Пионера. Нет, всё прошло без эксцессов: он был в том же сонном состоянии, что и все остальные, и точно так же занимался хозработами: стирал и гладил пионерскую одежонку, сходил однажды в наряд по кухне, пока мозг его пребывал в грёзах, — но до четверга я Пионера здесь не встречал. Не встречал — и позволил себе расслабиться. Не знаю, откуда он появился — видимо, где-то есть место, откуда появляются вот такие — дематериализованные до конца цикла, где воскресают пионеры, получившие серьёзные повреждения, где появляются новые персонажи, вроде Александры, или такие, которыми нужно заполнить лагеря, уничтоженные Палачом. Видимо, на это нужно время, поэтому эти люди не успевают к началу цикла. Не знаю, но когда мне навстречу из-за угла шагнул Пионер, я совершенно автоматически отшатнулся назад. А Пионер прошёл мимо — неловкой, чуть косолапой походкой здешних зомби, не обращая ни на что внимания, как и все здесь, неся ведро кухонных отбросов. Я даже забыл о Втором — я ходил за Пионером все эти оставшиеся дни. Чтобы убедиться, что это действительно он, я даже частично снял с него рубашку — не знаю, что ему грезилось в этот момент, но он не сопротивлялся, а маленький ромбический шрам на плече я увидел. И ещё я по-прежнему не вижу его глаз: у всех прочих двойников я глаза, пусть и неживые, но вижу, а у Пионера — нет. Я, наплевав на страх — нет, на ужас, — даже побывал несколько раз в казарме и порылся в его вещах, а ведь я испытывал настоящий ужас перед массовым скоплением своих двойников и брезгливость от таких своих действий — от копания в чужих вещах, я имею в виду. Но копался я не зря: смартфон в тумбочке у Пионера я нашёл. Точно такой же, как лежит у меня в сумке рядом с выключателем. Это ещё одно отличие Пионера от всех нас прочих, таскающих старые кнопочные модели. Я, кстати, так и не рискнул включить ни тот, ни этот смарт — страшно. Если рассуждать логически, там должно быть что-то, что напоминает Пионеру о том, кем он был там, снаружи, — не в своих грёзах в этом посёлке Шлюз, а дальше. Ведь что делает каждый из нас, приехав в «Совёнок»? Смотрит на экран телефона, пытаясь дозвониться.

* * *

Я опять на площади: сижу на лавочке, прислонившись спиной к стене административного модуля. Очень удобно: в этой стене модуля окна глухие, и открыть их нельзя, и с крыльца меня тоже не видно, а от площади меня отгораживает ряд кустов и дополнительно маскирует тень от модуля. Эту лавочку явно вкопали с умыслом — не попадаться на глаза начальству. Меня можно заметить из окон жилого корпуса, в «Совёнке» на его месте стоят с первого по четвёртый домики, но корпус пустой — позавчера эвакуировались почти все обитатели посёлка; остались: дежурный персонал техников, два отделения охраны, чуть-чуть начальства и несколько научных групп, заканчивающих свои программы. Ну и мы, копии. Ко мне подсаживается человек — чёрт, как его назвать-то? Человек-прототип? Крёстный отец? Не знаю, в общем, я чуть похож на него лицом, и, говорят, что-то должно быть у меня в голове от его знаний и памяти — не знаю, сколько ни копался, ничего не находил. Новым начальством контакты между прототипами и копиями почему-то не поощряются, поэтому мы ограничиваемся кивками и парой фраз. Подошедший достаёт пачку сигарет, вытягивает губами одну, предлагает мне — я отказываюсь. Он хлопает себя по карманам, потом вопросительно смотрит на меня — я протягиваю подошедшему зажигалку; он закуривает, делает несколько затяжек, потом выбрасывает сигарету в трёхлитровую консервную банку из-под томат-пасты, стоящую здесь же, возле лавочки, специально для этой цели, и уходит. А там, где он только что сидел, остаётся лежать кассета. Обычная МК-60 белого цвета, на боку написано печатными буквами: «Выслушай меня». Я куда-то прячу кассету и бегу в столовую.

* * *

А вчера под вечер я всё-таки нашёл эту недостающую кассету — обычную МК-60 с надписью карандашом на наклеенной бумажке: «Выслушай меня». Нашёл под металлическим отливом окна административного модуля. Там, под этим окном, когда-то стояла лавочка и приспособленная в качестве пепельницы большая консервная банка из-под томат-пасты; лавочки давно нет, а вот банка осталась. И вот этой ночью я с опозданием на пятнадцать лет прослушал запись — с дефектами, с шумами, на пределе громкости, но прослушал.

Привет, Семён, надеюсь, ты слушаешь это, когда я уже уехал, и не побежишь будить меня в поисках истины.

Сначала о грустном. Во-первых, все проекты остановили из-за недостатка финансирования, а наш институт закрыли и продали в виде „имущественного комплекса“. Не спрашивай, что это и как это: здесь у вас коммунизм и светлое будущее, а наверху — смена режима, дикий капитализм, первоначальное накопление капитала и продажа Родины оптом и в розницу. Во-вторых, через два дня лично собирается прибыть новый хозяин — посмотреть на своё приобретение. В-третьих, на руинах института будет функционировать коммерческое предприятие — какое-нибудь ТОО „Новая жизнь“. Собственно, новый директор института и назначен для передачи имущества.

Рассказал о грустном — расскажу о плохом. Это ТОО может продавать только одну вещь — разработки института, то есть вас. Вы, конечно, никакие не разработки, вы вообще появились незапланированно и неожиданно, но ценность вы представляете огромную. Дело в том, что в ваши тела можно записать любую личность, и запись изменит это тело в соответствии с тем, кто там будет записан. Представь себе, что тебя в пассивной фазе подводят к какому-нибудь старику — или не старику, неважно, — подключают вас к аппаратуре, тело донора умирает, а его память и сознание оказываются в твоём молодом и красивом теле, которое в течение пары месяцев полностью, вплоть до отпечатков пальцев и расположения родинок, превращается в тело того старика, каким был он в семнадцать-девятнадцать лет, — и этого счастливчика, оказывается, ждёт целая ещё одна жизнь впереди. Долгая счастливая жизнь.

Золотой телец и инстинкт самосохранения — они заменяют кому мозг, кому совесть, поэтому процесс, как говорится, пошёл. Дело для вас осложняется ещё тем, что вас юридически в составе проданного имущественного комплекса не существует — ни как личностей, ни как, прости меня, имущества. Вы юридически равны персонажам „Вольфенштейна“, в который играет Толяныч на директорском компьютере, и прав у вас примерно столько же.

Технически вы к приёму чужой личности способны в первый цикл после окончания активной фазы, когда ваша накопленная личность уже исчезла, а развившийся мозг активно ищет, чем заполнить пустоту, и в панике хватается за предложенную замену. Вот такой метод лечения и омоложения организма.

Сейчас ещё пришло в голову то, что планы на вас появились где-то в восемьдесят седьмом. Не зря же Денисовна пять лет назад под надуманным предлогом продавила решение о применении по вам выключателя; может, это, конечно, и совпадение, но тот предлог об опасности, исходящей от вас, не выдерживает никакой критики, а вот вас в активной фазе мы извели всех, чтобы не было соблазна. Я говорю: „мы“ — это потому что не отказываюсь от ответственности.

О моих мотивах. Не могу сказать, что я это делаю исключительно из-за вас: я не настолько принципиален в этом вопросе, я бы пожалел вас, но я бы пережил, наверное. Хотя многие, особенно старшее поколение, искренне относятся к вам как к своим детям. А мне, главное, надо было бы почаще напоминать себе, что мне на вас наплевать. Но вот я, к своему удивлению, оказался больным на голову патриотом, который не хочет, чтобы моя страна выпустила в мир эту мерзость — практически ритуальный каннибализм. А ещё я, как выяснилось, люблю человечество и не хочу, чтобы оно этой мерзостью воспользовалось, а оно ведь с радостью воспользуется. Так что напрасно мы дали вам появиться на свет — одни расстройства от вас.

Что вам делать — решайте вы сами. Ты, кстати, сейчас единственный в активной фазе, так что решать за всех тебе. Поговорить можешь с Виолой и, не удивляйся, с Толянычем. Насчёт Денисовны всё же не знаю: всё-таки бабка при номенклатурной должности и себе на уме.

И ещё: мы саботировали этот процесс, сколько могли, но миром, как в песне, правят собаки. Мы не смогли вас защитить, прости меня. Не хочется, но придётся действовать неформально, и можете пострадать и вы, но я утешаю себя тем, опять же, что на вас мне наплевать. Главное — не забыть бы об этом.

Ещё раз прости. Удачи. Надеюсь, предоставленные самим себе, вы выкарабкаетесь.

Да, вы всё-таки принимаете наши личности в себя, когда только-только появляетесь и сами, как гусята к мамке, бежите к нам; и если успеваете добежать в течение первых трёх часов, то теоретически получается точная копия. Врут — посмотри на нас с тобой.

Вроде всё сказал. Прослушивать этот сумбур не буду, а то начну передиктовывать.

Пока! Встретимся на Луне — на параде в честь Дня Победы.

Вот так: эта запись, иногда всплывающие у меня обрывки воспоминаний, рассказы бабы Глаши, сны, увиденное здесь… И как-то один слой истины в картине и истории здешнего мира для меня прояснился. Не вся истина, повторяю, а только один слой, но и это уже немало. По крайней мере, и миссия Пионера здесь, и его интерес к Шурику стали мне понятны — если кто и запустит маяк, то это только Шурик. Ну и как-то я понял, что мне ещё нужно сделать.

И в результате — это получается, уже сегодня утром — я пришёл к Пионеру в казарму, дело было за два часа до подъёма, и долго сидел с выключателем в руках. Код «два-три-восемь-пять» — активация прибора, а потом нажать на первую кнопку, набрать «один-один-семь-три» и ещё раз нажать на первую кнопку — абсолютная дематериализация и стирание объекта из памяти системы. Так и не решился.

Поэтому я сейчас в лодке, в протоке между островом Дальний и материковым берегом, удерживаю лодку на вёслах против течения. Очень болят стёртые до мяса ладони; у меня совершенно деревянные плечи, бёдра и мышцы спины; кажется, я сорвал себе поясницу — или при гребле, или когда волоком тащил две лодки и Пионера через оконечность острова Длинный. Но я готов с этим смириться, потому что вот сейчас вторая лодка уносит Пионера всё ближе и ближе к выходу из протоки. Я не хочу вспоминать в подробностях, как я выловил Пионера на остановке, уже одетого по-зимнему, в числе прочих двойников, ожидающих свои автобусы — ещё мелькнула мысль, что не успеваю сочинить и подсунуть Второму в пакет записку для девочек, — как Пионер покорно дал себя отвести к лодочной станции, как он обмяк и упал после хлороформа, как я стаскивал вторую лодку на воду, как переносил в неё Пионера, предварительно связав ему руки и ноги, как вязал буксир и вёл две лодки через протоку и фарватер против течения, как Пионера пришлось усыплять ещё раз — ничего такого, что потом приятно было бы вспомнить, здесь нет: грязная, тяжёлая физически и морально, но необходимая работа, которую оказалось некому, кроме меня, сделать.

Лодка с Пионером оказывается напротив оконечности острова Дальний, начинает мерцать, постепенно становится всё более прозрачной и исчезает, а у меня что-то рвётся в душе и разуме, и такое чувство, будто я сейчас невозвратно потерял какую-то часть самого себя.

Я, как Толик из сна, отсчитываю минуту, убеждаюсь, что лодка с Пионером ниоткуда не выскочила, и отпускаю вёсла — сил на греблю не осталось. Меня несёт течением практически по траектории, только что пройденной моим двойником, а я пытаюсь разобраться в своих ощущениях. Нет ни гордости, ни удовлетворения — какая же может быть гордость от того, что пришлось выплёскивать содержимое выгребной ямы голыми руками? Правда, не кажется мне Пионер содержимым выгребной ямы, хотя бы за то, что, как я понимаю, он пытался в нарушение инструкций спасти меня — ту мою часть, которую сумели закачать сюда снаружи, которая так и не проснулась и именно которая является для Пионера этически полноценным человеком. Не получилось, а могло бы и получиться, и я был бы благодарен Пионеру. Как же зовут меня-внешнего? Я ведь слышал имя, но не воспринял, и теперь, возможно, только гипноз поможет вспомнить — если, конечно, я захочу самоубиться таким образом. М-да, лозунг цикла: «Убей в себе Персунова!»

Я не знаю, может быть, богословы всех мировых религий уже пришли к выводу, что у таких, как я, нет души, и воспользоваться искусственным телом для продления жизни не более греховно, чем поставить на зуб коронку. А может быть, где-то парламент уже готовит закон о награждении всенародно любимого президента и лидера нации правом продления жизни, и каждый голосующий «за» втайне надеется на такую же награду, — я не знаю. А может быть, просто уже существует клиника, и если вы спрашиваете: «Сколько это стоит?», то, значит, вы слишком бедный, чтобы стать её пациентом, — я не знаю. А может быть, где-то сейчас со сцены поёт грустную взрослую песню потерявшая волосы после курсов химиотерапии десятилетняя девочка с серыми, как у меня, глазами. Она должна была умереть ещё в шесть лет, и каждый раз врачи продляют прогноз ещё на полгода, но родители тянут и тянут её, и им всё труднее и труднее, и надежды не осталось даже на чудо, — я не знаю. Или дежурный инженер химкомбината, спасший город, выкашливает сейчас сожжённые метилизоцианатом лёгкие, а завотделением, после планёрки оставшись один, в злобе на своё бессилие ломает карандаши, — я не знаю. Или просто парализованный парень, который никогда не выйдет из своей квартиры, потому что у мамы не хватит сил спустить коляску по лестнице в хрущёвке, мечтает, как он однажды взлетит на двенадцатый этаж дома напротив, прыгая через три ступеньки и с букетом в руках, — я не знаю. Но люди не подумали… Путь Толика, Шурика, Виолы, той же Оли — чем не выход? Но люди пошли по пути наименьшего сопротивления и опять всё испортили, и теперь мы будем жить по разные стороны Барьера. Я, кстати, не обвиняю людей — тех, что люди в узком смысле; я понимаю, что такие, как мы, в аналогичной ситуации наломали бы дров не меньше, но случилось так, как случилось.

Пока я так размышляю, меня выносит течением к берегу, и приходится взяться за вёсла, чтобы не врезаться в большую кучу плавника. Я отрываю подол от рубашки, обматываю ладони и делаю вид, что гребу, матерясь при каждом взмахе вёслами. Следующая задача — выбраться из лодки; я буду разделять свою жизнь в ближайшие несколько часов на маленькие задачи, чтобы не пугать искалеченное тело. И первую маленькую задачу мне удаётся решить, выпав из лодки, перевалившись через борт и чудом не получив веслом по голове. На четвереньках выползаю из воды, подбираю с песка какую-то палку и, опираясь на неё, встаю на нижние конечности. Узкая полоска песка за моей спиной, зажатая между водой и обрывом, здесь завалена принесёнными водой брёвнами, сорванными с места кустами и упавшими сверху деревьями. Чтобы попасть в посёлок, мне нужно преодолеть полкилометра до лестницы к старому лагерю — вон она, все шесть пролётов, здесь эта лестница никогда не ссыпалась с обрыва и вполне пригодна к использованию, — затем пройти километр до старого лагеря и оттуда ещё километр до «Совёнка» — я всё ещё мысленно называю этот посёлок «Совёнком». Или можно пройти под обрывом по полоске песка, не поднимаясь по лестнице, но тогда придётся преодолевать вброд ручей, впадающий в реку между старым лагерем и посёлком. В любом случае нужно идти до лестницы, а там видно будет.

И вот я иду к посёлку, опираясь на палку, и мечтаю, как доберусь до жёсткого клеёнчатого топчана в медпункте — почему-то мне хочется лечь именно на него, ну и, может, в медпункте остались какое обезболивающее. Полцарства за таблетку ибупрофена! Боль на ходу особо не ощущается, главное — не останавливаться, а если остановился, то не стоять на месте дольше одной минуты. Корпус чуть наклонён вперёд, часть тяжести тела всегда на палке; стараться, когда делаешь шаг, заносить вперёд ногу, не поднимая бедро, а поворачиваясь всем корпусом в нужную сторону вокруг опорной ноги, — тогда можно идти, тогда даже не страшно преодолеть лестницу. Подайте инвалиду трёх революций и двух мировых войн! Постепенно настроение и состояние стабилизируются, и, проходя мимо старого лагеря, я уже думаю о лагере своём. Как там Второй? Кто его встретил? Лена не удержалась или Алиса по обязанности? Ну и пытаются, надеюсь, расспросить про меня, а Второй ничего не понимает и только пожимает плечами.

— Здравствуй, Семён.

О! До моей персоны снизошли, и почему-то мне это приятно. Я уже приготовился дожидаться окончания цикла в одиночестве, а тут сюрприз.

— Привет, Яна. А почему ты не уехала?

— Ты болеешь, — Яна игнорирует мой вопрос, во-первых, и произносит эту фразу утвердительно, во-вторых.

— Да, есть такое. Стёр ладони до мяса, сорвал спину и просто устал.

— Я буду с тобой!

Вот как — не больше и не меньше. «Первый закон робототехники в действии?» — думаю я, но говорю совершенно другое.

— Яна, ты уверена? Порядочные девушки обычно не столь настойчивы в этом вопросе.

Глубоко во мне сидит пошляк, но обычно я показываю его только очень-очень близким людям, и то не всегда. А тут взял и спустил этого пошляка на Яну, понадеялся, что она не поймёт.

— Я понимаю, ты хотел пошутить, поэтому я на тебя не буду обижаться.

Оп-па! Это как понимать?

— Яна, ты способна к эмоциям и юмору? Прости, я не знал, я думал, ты просто железка. И прости, действительно глупо получилось.

Вот как-то так, беседуя, мы и доковыляли до посёлка. Какой там медпункт? Я растягиваюсь на кровати в ближайшей спальне ближайшего жилого корпуса, благо это совсем рядом с тропой в старый лагерь. Лежу, наконец распрямившись, на спине на тонком матрасе и медленно прихожу в себя, а Яна сама, по собственной инициативе, побежала за едой в столовую.

Девочка-кошкоробот — действительно личность: очень наивная, прямолинейная, почти без чувства такта, но искренняя и доброжелательная личность. По человеческим меркам я бы сказал, что это очень умный пятилетний ребёнок. Очень умный, но пятилетний; пятилетний, но очень умный. Возраст почемучки с поправкой на развитый интеллект и огромный запас знаний. Почему все уехали, а ты остался? А что такое дружба? А зачем вы каждый вечер собирались вместе? А как ты узнал про совесть?.. Много вопросов. При всём интеллекте мало что понимает в эмоциях, этике и нравственности — отсюда и вопросы. Но база заложена ещё Шуриком, просто механический детёныш жаждет подробностей. Прибежала вот, принесла немного нарезанного хлеба и четыре сырых яйца. С учётом того, что я сутки ничего не ел, царский ужин. Выпиваю яйца, заедая их хлебом, потом, кряхтя, поднимаюсь с кровати; в какой-то момент чувствую боль в пояснице, но всё равно: полежал — стало гораздо легче. Ковыляю — нет, уже практически иду к раковине и пью из-под крана ледяную воду с привкусом железа. Яна рядом, но никак не вмешивается и не комментирует, просто наблюдает.

— Яна, ты понимаешь, что если я сейчас упаду, ты меня до кровати не дотащишь?

Яна понимает, но отвечает в том духе, что пока я болею, я нуждаюсь в её помощи. Я восхищён Шуриком, о чём и говорю Яне.

— Папа неправильный, — пауза на размышления. — Ты тоже неправильный, но по-другому. И тот, с которым ты уплыл на лодке, — тот тоже был неправильный.

Даже не спрашиваю, как Яна это видит, просто принимаю к сведению.

На следующий день продолжаю отлёживаться, Яна видит, что мне полегче, и бегает по своим делам — как она сказала, «собирать информацию». Правда, еду мне приносит исправно и сама, без моих просьб. А вечером приходит прощаться.

— Тебе лучше? Тебя можно оставить одного? А то я еду домой!

Упс. Это как? Автобус же только в воскресенье? Оказывается, сейчас пойдёт машина с медикаментами. Вот так, оказывается, они попадают в лагерь — те самые коробки, что мы с Леной потом разбираем, и я тоже не могу упустить такой случай. Быстро-быстро, насколько это возможно при моей больной спине, заскочив только за рюкзаком, идём к пакгаузам. Двое парней грузят до боли знакомые коробки в «уазик-санитарку» — подхожу к ним. Внешне парни выглядят совершенно бесцветно, просто какие-то обезличенные идеальные грузчики: синие робы и каменные лица, голый функционал и никакой индивидуальности. Но я уже общался с такими же нашим доктором и работницами кухни, и видел — да хотя бы как доктор болела за Гришку на стадионе или десять минут стояла, замерев от восхищения, над обрывом, поэтому знаю, что в них спят люди, и обращаюсь к ним, как к людям.

— Здравствуйте, больного физрука возьмёте с собой до первого узла?

— Вставай, физрук. Мы твою спину берегли, поэтому ехали помедленнее, так что на завтрак ты опоздал.

Утро, вторник. Дорогу не запомнил совершенно, трясясь на жёсткой лавочке санитарки, Яна сидела на полу, обхватив колени руками, и, кажется, выключилась. Просто в какой-то момент мотор затих, и мы остановились перед хозяйственными воротами: всё, приехали. Грузчики идут на склад за тележкой, Яна убегает по своим делам, а я, конечно, к себе. Позже загляну и к бабуле, и к Ольге, и к доктору обязательно, но сначала — к себе.

Дом, милый дом. Дёргаю дверь спортзала — закрыто, бросаю рюкзак на крыльце и иду на футбольное поле, уже слыша голос Ульянки. Она что-то сердито втолковывает футболистам и не видит меня, стоя ко мне спиной. А вот футболисты увидели: трое — нет, четверо, вру, ещё Васька на лавочке, значит, пятеро, — начинают улыбаться и уже не слушают товарища директора стадиона. А я делаю страшное лицо, прикладываю палец к губам, чтобы мелкие не выдали меня раньше времени, и подкрадываюсь сзади к Рыжику. Сейчас я закрою ей глаза ладонями и спрошу: «Угадай, кто приехал?»

* * *

Одиннадцать утра, четвёртый день двухнедельного цикла. Нужно было выйти в пять утра из хозяйственных ворот, свернуть вдоль забора налево и выбраться на остатки насыпи. Здесь тоже есть насыпь, в том же месте, где в посёлке Шлюз к пакгаузам подходят железнодорожные пути, и вот мы идём с Ульянкой по этой насыпи, делающей плавную дугу на север. Местность постепенно повышается, осинник сменяется березняком, тот — смешанным лесом, а смешанный лес — соснами. Глухарь посреди насыпи очень долго не хочет улетать и подпускает нас шагов на двадцать, когда Ульянка не выдерживает и бросается вперёд. Современник мамонтов ждёт ещё шагов пять, потом тяжело взлетает, часто взмахивая крыльями, и, не поднимаясь выше деревьев, уходит куда-то вбок.

— Не поймала?

— А что он? Цари природы идут, а эта птица совсем страх потеряла.

— Не стреляют их, вот и потеряла.

Ульянка сумела подрасти за эти циклы, и сейчас ей никак не меньше восемнадцати, и она почти неотличима от той Ульянки из моих снов. Правда, и я не помолодел, и уже догнал Ольгу, и почти вплотную подобрался к своему календарному возрасту. А ещё Ульянка обнаружила два цикла назад, что мои глаза стали разного цвета: левый — привычный серый, а правый — карий, почти как у Виолы. Поглядываю искоса на Рыжика.

— Сёмк. Ты чем старше делаешься, тем зануднее. Хотя кажется, дальше некуда.

— Могла бы сказать «рассудительнее».

— Вот-вот, зануда и есть.

— Ну, кто-то же должен уравновешивать твоё шило в одном месте. Приходится мне.

Жарко. В пять утра было прохладно, а сейчас уже жарко, и ветерка никакого. Ещё чуть-чуть, и мы начнём вариться в собственном поту. Но мы уже пришли, кажется. Ульянка останавливается и начинает озираться. Потом достаёт из противогазной сумки план и свою тетрадку с расчётами. Ну да, сама с сумочкой, а весь багаж в рюкзаке у меня, у человека с больной спиной.

— Сёмк. Ты не знаешь, я правильно всё определила?

— Это тебе решать. Кто у нас любимая ученица профессора Андрейко? Я-то так, мимокрокодил.

При упоминании о бабе Глаше улыбка на секунду сползает с лица Ульянки, но Рыжик справляется и начинает командовать.

— Тогда это здесь, вот эта поляна. Трщ мимокрокодил, твоя очередь.

Ульянка вытягивает из моего рюкзака два куска алюминиевой проволоки длиной сантиметров по сорок, сгибает их буквой Г так, что ножки этих букв оказываются в три раза длиннее перекладины, и вручает получившиеся рамки мне. Я зажимаю в кулаках короткие участки, держа кулаки вертикально, так, чтобы длинные усы были параллельны и направлены вперёд, после чего начинаю ходить челноком по указанной поляне. На третьей петле рамки начинают дёргаться, и в одном месте сигнальные усы расходятся наружу на девяносто градусов. Кажется, здесь. Несколько раз прохожу по этому месту в разных направлениях: точно здесь. Скидываю рюкзак, чтобы не потерять место. Пришли. Прячу рамки, достаю из рюкзака и расстилаю на траве плащ-палатку. Подбегает Рыжик.

— Сём, как ты это делаешь? Всегда поражаюсь.

— Не знаю, само получается.

Ульянка насобирала мелких веточек для небольшого костерка и сейчас кипятит на нём чай — прямо в кружках.

Перекусываем, потом я достаю из рюкзака будильник и ставлю его на один час вперёд.

— Ну что, полуденный сон для здоровья?

Мы устраиваемся рядом на плащ-палатке, головами к рюкзаку. Через минуту Ульянка подкатывается ближе и кладёт голову мне на плечо.

— Вот так гораздо удобнее. Правда, Сёмк?

Не успеваю ответить, потому что Рыжик уже спит, а я смотрю ещё некоторое время на облака, потом закрываю глаза и, убаюканный шумом леса, присоединяюсь к Ульяне.

Просыпаюсь минут через сорок, ещё до звонка будильника, и лежу не шевелясь, чтобы не разбудить девушку. Что-то изменилось: тот же лес, тот же воздух… Но что-то изменилось — я это чувствую. Чтобы преодолеть потенциальный барьер между узлами, нужно уснуть, и пусть кто-нибудь объяснит мне, при чём тут физика? Минут через пятнадцать звенит будильник — бью его по макушке.

— Рыжик, вставай.

Осторожно целую Ульяну в лоб, на границе роста волос.

— М-м-м.

Ульяна садится на плащ-палатке и сонно оглядывается.

— Сёмк, всё получилось? Ура! Всё получилось! Сёмк, я боялась, что всё это чушь. Что мы так и останемся в своём лагере.

Мы скатились в средневековье: живём отдельными общинами, почту передаём с оказией, вместо фотографии пользуемся услугами художников.

Переукладываю рюкзак: сворачиваю и убираю плащ-палатку, укладываю сверху, поближе к клапану, полиэтиленовый пакет. В нём — самодельный конверт из обёрточной бумаги, на котором чуть дрожащим старушечьим почерком крупными буквами выведено: «Виолетте Церновне Коллайдер», несколько общих тетрадей, заполненных той же рукой, и три рисунка, выполненных Леной: портрет бабы Глаши, портрет Шурика с Яной, а на третьем — небольшой продолговатый холмик, увенчанный металлической пирамидкой, на которой керном выбита надпись: «Глафира Денисовна Андрейко 1923 — 12/502». Это, да ещё две литровых химических склянки коричневого стекла, которые булькают своим содержимым в карманах моего рюкзака, — всё, что мы должны передать Виоле.

— Пошли, Рыжик, до лагеря ходу часа полтора, как раз к обеду попадаем.

В лагерь идти быстрее: мы забрались почти к самому Периметру, и искривление пространства, которое заставило нас поработать ногами по дороге к точке перехода, помогает нам на обратном пути. Сосняк вокруг опять сменяется смешанным лесом, смешанный лес — чистым березняком, а тот — осинником.

И резануло по глазам одно дерево, всё покрытое красной листвой. А утром снял прилетевшую паутинку с лица. Что-то происходит в мире бесконечного лета, раз в нём мелькают призраки осени.

— Сём, а ведь у меня скоро активная фаза закончится.

— Угу.

— А ты меня дождёшься?

Смотрю на титановое кольцо у себя на правой руке, потом демонстративно смотрю на точно такое же кольцо на правой руке у Ульяны — подарок нам от Электроника.

— А ты сомневаешься? Я думаю, ждать придётся недолго.