Утром по привычке просыпаюсь в полседьмого утра и жду, кто прибежит первой — Сашка или Ульяна. Потом соображаю, что никого не будет, ещё некоторое время валяюсь, но раз уж проснулся — встаю и выползаю на свет божий. Последнее утро цикла, гм, а ещё последнее утро разумного… Нет, не так: последнее утро Физрука Разумного — ёрничаю, но если бы не было надежды на повторную активацию, то ходил бы мрачнее мрачного. Правда, всё равно нервничаю — оттого и ёрничаю. Наскоро плещу себе воды в лицо, собираю постель, скатываю в рулон матрац с подушкой, чтобы уже к этому вопросу не возвращаться, и начинаю собирать рюкзак. Хотя, конечно, что там собирать и зачем? Банка консервов, как последний привет беглому пионеру из бомбоубежища — выкидываем; ножик и ложка, украденные на кухне в первом лагере — оставляем, вдруг пригодятся; будильник, украденный там же у вожатой — тоже оставляем; свисток и монетку — на шею; два рисунка: Рыжие, висящие у меня на шее, и Морской царь с автографами — укладываю между двумя почётными грамотами, сворачиваю в трубку и отправляю в боковой карман рюкзака: плотный картон грамот не даст помяться бумаге. Вот вроде бы и всё, легковат рюкзачок, ну уж какой есть. Раз он со мной все эти циклы прошёл, то пусть будет: надеюсь, содержимое своё он сохранит. Что ещё? Парус, он же портьера, он же плед — беру. Вот теперь точно всё. Застёгиваю клапан рюкзака, ещё раз взвешиваю рюкзак в руке — нормально, зато не устану. И началось в деревне утро. В восемь утра прибегает Ульяна — разбудить меня и потребовать сдать постель на склад. Вот, кстати, об Ульяне: чего я не заметил, так это какого-то изменения в наших отношениях после вчерашней романтики. Точнее, с моей-то стороны эти изменения присутствуют — я с большим трудом прячу смущение, а Ульяна — всё та же ракета: когда ехидная, когда обаятельно-улыбчивая; конечно, остепенившаяся после пробуждения-активации, но темперамент — его не изменить. В общем, на пинках Ульянки сдаю Алисе бельё ещё до завтрака.

— Правильно сделал, что сейчас принёс, а то после завтрака вся эта пионерская кодла навалится — и здесь случится толпа.

Потом завтрак: омлет с колбасой, кстати, с укропом и зелёным луком — в первый раз такое за смену. Потом опять вдвоём отправляемся в спортзал и начинаем инвентаризацию.

Я так надеялся, что быть физруком в «Совёнке» — это необременительная синекура, о чём и говорю Ульяне. Слова такого Ульяна не знает, не входит оно в словарный запас четырнадцатилетних девочек, но после разъяснения возмущается до самой глубины своей ракетной души.

— Ты что! Ну, я не спорю, ты хорошо поработал и с футболом, и с праздником этим. Но вот скажи: вот ты этим не занимался, всё на меня свалил, а приходят ко мне пионеры: «Ульяна, нам нужны гантели», или ракетки, да хоть скакалки! А я стою и дура-дурой, глазами хлопаю. Нет уж, давай сейчас всё сосчитаем, и будем знать, что есть, чего нет, а что нужно заказать.

И мы три часа проводим инвентаризацию — слово «инвентаризация» Ульяна, кстати, тоже не знала, но тут хоть разъяснять не пришлось, — чихая от пыли в кладовой, забираясь на чердак в поисках «чего-нибудь ещё, вдруг оно там лежит» и требуя у Алисы с вожатой переместить оба спортивных велосипеда («Старт-шоссе» — на трубках, восемь скоростей. Как горели глаза у Рыжика!) с Алисиного склада в кладовую спорткомплекса («Да забирайте их, только отстаньте, наконец!»). Где-то там же в кладовой я оставил и своё смущение, и опять мне с Ульяной легко и свободно, и опять я то покрикиваю на неё, то подтруниваю над ней, а то называю Рыжиком. А когда всё уже учтено и записано, мне оказывают доверие и просят помочь со сборами чемодана, и я четыре раза перекладываю и переукладываю трусы, гольфы, футболки, юбки и шорты так, чтобы этот чемодан наконец закрылся. И мы идём уже на обед и там встречаемся с совершенно замотанными Алисой и Ольгой.

— Семён, где отчёт?

Угу, понятно: спокойной смерти мне не ждать.

— Ольга, до отъезда ещё четыре часа — уж как-нибудь напишу.

— Напиши, сделай милость. И заявку не забудь.

Вот сейчас молочный суп доем и напишу. Кстати, могли бы и покалорийнее чего предложить, а то поедем позже обычного, ехать непонятно сколько. Вернуть консервы в рюкзак? Ладно, пойду отчёт писать, и заявку, кстати. О! Двенадцать комплектов футбольной формы для детей семи-десяти лет — слабо? Два комплекта велоэкипировки — слабо? Байдарка «Салют», две штуки — слабо? Швертбот «Кадет», две штуки — слабо? Не будите во мне зверя, а то будет вам заявка от меня напоследок. В таком ехидном настроении и выхожу на свежий воздух.

— Сём, ты куда сейчас? — Ульянка.

— К себе, отчёт писать.

— Я с тобой. Хочу в заявку написать кое-что.

В лагере пусто: пионеры, сидя по домикам, укладывают чемоданы, обмениваются адресами, обещают писать друг другу или даже приехать в гости, ага. Доходим, никого не встретив, с Ульяной до спортзала, смотрим на дверь, смотрим через дорогу на безлюдный пляж, смотрим друг на друга, грустно вздыхаем и идём заниматься делами.

В тренерской я сажусь за отчёт, а Ульяна некоторое время грызёт ручку, придумывая заявку, потом говорит, что «пойдёт ещё раз в кладовой посмотрит», и исчезает. А я начинаю сочинять: футбольная команда — раз; волейбольная команда — написал, потом вычеркнул, потом опять написал; секция бега — это я про Сашку с фрейлинами; инвентаризация спортивного инвентаря — четыре (список прилагается). Теперь о потребностях — беру новый лист и пишу сверху: «Заявка».

— Не помешал?

Дождались. Подтягиваю сумку с выключателем к себе и начинаю воевать с застёжкой.

— Извини, я с со своим дурацким ультиматумом заставил тебя вчера понервничать. Это неправильно, наверное, особенно по отношению к тебе. Надо было сразу, а не слушать этих психологов. Ты мужик крепкий — ты бы выдержал. Вот, смотри сам, ….

После «смотри сам» следует ещё какое-то слово, но я его не разбираю. Пионер протягивает мне смартфон, экраном ко мне, я мельком гляжу на него: там мельтешат геометрические фигуры, складывающиеся непонятным мне образом в человеческое лицо, — и я уже не могу отвести глаза или закрыть веки. Во-вторых, парализует мышцы шеи, и я не могу отвернуть голову. Волна паралича прокатывается от глазных яблок вниз по всему организму, и я превращаюсь в статую; мысли тоже становятся вялыми, и нужно делать огромное усилие, чтобы просто осознавать себя. Потом в тренерской начинает звучать незнакомая мелодия, и я понимаю, что вот-вот вспомню что-то важное. Важное и ужасное, после чего я перестану существовать. Потом я начинаю видеть, кроме экрана смартфона и обстановки тренерской, что-то ещё, как будто на стены тренерской проецируют фильм; больше всего это похоже на обстановку в реанимационной палате откуда-то из импортного кино про клинику: сплошные приборы, нержавеющая сталь и стерильность. Я слышу голос: «…, кажется, просыпается», — и какое-то движение вне поля зрения. И опять это слово — то же, что произнёс Пионер. Кажется, это какое-то имя. Моё имя, и мне нужно только вспомнить своё имя — и я проснусь. Но я не хочу, я Семён! Сёмка! Физрук! Царь морской! В панике я пытаюсь отгородиться от необходимости вспомнить мысленно и отшатнуться от адской машинки физически. Видимо, несмотря на паралич, какое-то движение мне всё же удаётся, потому что Пионер сочувственно и успокаивающе говорит:

— Не сопротивляйся, …, будет только хуже, лучше ныряй сразу, как с вышки, и не бойся. Потом, если захочешь, мы ещё выпьем за Персунова. Он ведь был всё же неплохим парнем.

Опять это непонятное слово. «Почему был?» — отстранённо думаю я, всё ещё пытаясь отгородиться от навязываемого мне воспоминания и постепенно сдаваясь, и тут Пионер, совсем как я недавно, скалит зубы, рычит и отрывает смартфон от моего лица, целясь экраном куда-то мне за спину, а меня начинает потихоньку отпускать. Отступает и исчезает неизвестное страшное воспоминание, онемение в мышцах сменяется жжением, поднимающимся в обратном порядке, от пальцев ног к глазным яблокам, и я невыносимо медленно вытягиваю из сумки выключатель. Тут за спиной щёлкает тетива, моя щека чувствует колебание воздуха, а из плеча Пионера, прямо из сустава, вырастает арбалетный болт. И больше ничего некоторое время не происходит, Пионер, всё так же скаля зубы и рыча, целится экраном смартфона мне за спину, только рука его дрожит всё сильнее да вокруг болта на его рубашке медленно расползается красное пятно. Я подтягиваю выключатель к себе, сталкивая пальцем резиновый колпачок с объектива и сдвигая ползунок в положение «Вкл». Тут сзади раздаётся вскрик, и кто-то — хотя почему «кто-то», Ульяна же, больше некому — падает, Пионер роняет смартфон на стол, пытается поднять его раненой правой рукой, бледнеет, чертыхается и тянется к смартфону левой, а я двумя руками наконец-то отрываю выключатель от стола, направляя объектив на Пионера, и, не разбираясь с дисковым номеронабирателем, дважды жму на крайние кнопки. Выключатель вздрагивает, а на меня накатывает настоящая боль.

Оказывается, вот такая принудительная дематериализация — это очень больно: каждая клеточка тела кричит и просит сохранить ей жизнь; боль такая, что она прочищает имеющиеся между нами, двойниками, каналы связи, и я чувствую всё, что чувствует Пионер. Мыслей не улавливаю, но вот чувства и эмоции — этого добра хватает, и доминирует, конечно, боль. Она заполняет всё, весь его организм, и хватает ещё и на меня, и на окружающий мир вокруг: Пионера жжёт изнутри и снаружи, Пионера расплющивает, скручивает и растягивает по всем направлениям одновременно, Пионера бьют током, режут ножом и пилят пилой. И всё же Пионер находит силы, чтобы прошептать мне, прерываясь на хриплые вздохи:

— Идиот. Ты. Даже. Отсрочки. Не получил. Через неделю. Здесь же.

А когда боль становится совсем уж нестерпимой, он неожиданно грустно говорит:

— Ну почему же ты так, друже?

И я впервые вижу глаза Пионера с расширившимися от боли во всю радужку зрачками — и вижу в них только печаль, и не вижу никакой злобы, никакого безумия.

Наконец разум покидает это тело, и связь между нами прерывается. Чужая боль меня отпускает, сквозь Пионера начинает просвечивать противоположная стена, арбалетный болт со стуком падает на пол; вот от Пионера остаётся только контур, потом исчезает и контур, а я осторожно кладу выключатель на стол, машинально сдвигая ползунок в положение «Откл».

Мышцы в организме сейчас отсутствуют, руки трясутся, как у старика, колени гнутся под весом туловища, но я всё же умудряюсь встать из-за стола и обернуться к двери. Прямо на полу в дверях тренерской, держась обеими руками за голову, сидит Ульянка.

Когда Пионер выстрелил из своего смартфона в Ульянку и её разум занялся борьбой за сохранение личности, тело и подсознание, предоставленные сами себе, сделали то, к чему их готовили, — защитили Узел номер один от Пионера: на счёт «раз» рычагом взвести тетиву, на счёт «два» положить болт в жёлоб, на счёт «три» прицелиться и на счёт «четыре» выстрелить, стараясь не задеть этого тормоза Персунова, ведь он почему-то нравится хозяйке. Это самая логичная версия, но мне симпатичнее другая: Ульянка кинулась защищать меня сама и сознательно, наплевав на начинающийся паралич и рассыпающееся на кусочки сознание. В пользу этого говорит для меня хотя бы то, что она попала Пионеру всего лишь в плечо, а не куда-нибудь в глаз или в сонную артерию.

Я ковыляю к Рыжику и не знаю какими силами беру на руки и переношу к себе на кровать.

— Сёмка, — Ульяна закрывает глаза и шепчет, — подержи меня за руку.

И я послушно беру Ульяну за руку, подсаживаюсь рядом на матрас, а потом начинаю рассказывать сказку.

— Жила-была одна маленькая девочка. У неё были рыжие волосы и голубые глаза, одеваться она любила в красную футболку и шорты, и ещё у неё был плюшевый медведь…

— Эй! Я не маленькая!

— Конечно, не маленькая, раз целовалась, но речь-то не о тебе. Хотя и звали её, как тебя, — Ульяна.

— Сёмка?

— Что?

— Автобус скоро, давай в автобусе расскажешь.

— А ты идти сможешь?

— Я попробую.

И мы пробуем для начала оба встать, кряхтя и держась за мебель и хватаясь друг за друга, чтобы не упасть. Я смотрю на рюкзак, одновременно давая организму возможность привыкнуть к вертикальному положению. Возьму, пожалуй, он лёгкий. Прячу выключатель в сумку, потом отправляю туда же Пионеров смартфон, вешаю сумку через плечо и уже протягиваю руку к рюкзаку, когда меня останавливает Ульяна.

— Оставь, тебе ещё мой чемодан нести.

— А сама?

— Ничего не знаю, целовался — неси чемодан! А то вожатой расскажу!

Кажется, удар по мозгам прошёл для Рыжика без последствий. Ни секунды не верю в угрозу Ульяны, но спорить сейчас нет ни сил, ни желания; только мысленно представляю, как я торгуюсь в её домике: «Твой поцелуй не стоит переноски чемодана — пакет с футболками, не больше!»

Я всё-таки беру свой рюкзак, и мы, полторы калеки, еле переставляя ноги, выходим наконец на улицу. Постепенно моё состояние начинает если не улучшаться, то, по крайней мере, я к нему привыкаю; Ульяна тоже понемногу приходит в себя. Говорить о случившемся совершенно не хочется, говорить вообще не хочется, и всё наше общение от спортзала до домика ограничивается моей фразой: «Дёшево отделались», — и Ульянкиным кивком.

В домике у амазонок выясняется, что Ульяна про чемодан пошутила и потащит сама. Хватает её на три с половиной шага — до ступенек крыльца, с которых она этот чемодан просто спихивает.

— Сёмк, может, оставим его здесь? Я только медведя заберу.

— Ох ты, Рыжик. Давай чемодан сюда, а взамен тащи мой рюкзак — он лёгкий.

— Сём, а может, всё-таки оставить его?

Пресекаю дискуссию, напомнив о поцелуе, — мол, раз целовал, то чемодан потащу, — а Ульянка обижается.

— Дурак.

И дальше идёт молча, но идёт рядом, держась за мою свободную руку.

Мы идём в сторону калитки в старый лагерь, а потом сворачиваем на поперечную аллею, к кружку кибернетики. Пионеры ещё собирают чемоданы по домикам или только-только выползают на улицу и запирают двери; кто-то, что-то забыв, пробегает нам навстречу, здороваясь на ходу, но нам с Ульяной с нашим нынешним темпом передвижения успеть бы к автобусу.

По этой аллее я пришёл в этот лагерь — по ней же и ухожу. Вот тут, на крыльце клубов, сидели зайцы; а вот там, у ворот, две недели спустя Шурик прощался со своим детищем, а я стоял примерно там же, где сейчас, и подглядывал; и отсюда же я впервые увидел Олю — как она шла босиком в легкомысленном платьице. Смотрю направо, в сторону площади: вон там, напротив административного корпуса, я познакомился с Ольгой и долго убеждал её принять меня в лагерь в качестве физрука, а Алиса и Ульяна стояли за спиной у Ольги с арбалетами в руках. Сказал бы нам с Ульяной кто, что вот мы будем идти к автобусу и неловко молчать. Где и когда оно поменялось, моё к ней отношение? Когда мы поцеловались у неё на крыльце? Или чуть раньше, когда я поцеловал её спящую? Когда она из Ульяны стала Рыжиком? Или ещё раньше, когда я увидел во сне её повзрослевшую? Пишем сочинение, простое школьное сочинение: «Образ Ульяны в сознании Семёна Персунова», ага. Начинаем с введения — чего проще: жила-была одна маленькая девочка… Черты характера: отрицательные — и далее по пунктам; положительные — и ещё одно перечисление; нейтральные — и снова список. Шило в заднице, язва в характере и склонность к проказам прилагаются. Однажды она встретилась с этим тормозом Персуновым, и двое суток спустя ей пришлось просить у него помощи, а он взял и не отмахнулся — и два наших героя, при всём их несходстве, подружилась. А потом у них внезапно оказались общие интересы, и относилась эта девочка к Персунову как к любимому старшему брату: самый умный, самый сильный; его можно подразнить — он свой, он простит; в него можно поплакать — он свой, он поймёт; а ещё об него можно погреться, и он просто мягкий. Я ничего не забыл? Забыл — ещё ему тоже нужно помогать, потому что он же как брат. А потом он взял и сдуру поцеловал девочку во сне, но девочка была в том не уверена и решила проверить, сравнить ощущения, так сказать. Введение закончено — переходим к основной части… И я ясно представляю себе тетрадь в линейку, чистую страницу и как я грызу ручку, пытаясь хоть что-то выдавить из себя. И двойка красной пастой как итог моих трудов, и рядом с двойкой: «Тема не раскрыта!» Вот оно мне надо — такое сочинение писать? Радовался бы жизни, впитывал бы эманации приятностей, тем более Персунову этому существовать осталось от силы часов пять, и не надо раскрывать тему, пока ещё есть возможность спустить всё на тормозах. Мне-то всё равно, а вот Рыжик в опасности; тем более девочка и так подарила мне первый в своей жизни поцелуй. Явно же первый — не с Шуриком же ей было целоваться.

— Сём, ты чего молчишь? Ты обиделся? На дурака обиделся?

Вспоминаю вкус этих губ и улыбаюсь.

— Это ты молчишь, а я думаю. О тебе, между прочим.

А вот это был неожиданный ход с моей стороны — Ульяна краснеет и замолкает. Ещё на некоторое время.

— Сём. Я тоже. Думаю.

— Ну, о себе каждый человек постоянно думает. Даже если не осознаёт этого.

— Сём, я не о том. Я о тебе думала. Ты…

Но что именно я — я узнать не успеваю: нас догоняет Алиса.

— Ну что, живые, уезжать не хотите?

Я открываю рот, чтобы поругать Алису за «живых», но она смотрит мне в глаза, улыбается и отрицательно качает головой.

— Проснувшиеся, активированные — какая разница! Я не хочу их, — и кивает в сторону домика Кати и Вики, — обижать. Главное, чтобы меня поняли. И ещё, Семён: ты, конечно, всё это забудешь, если не врёшь. Но мы все тебя любим, а Ульянка — та просто влюблена по уши. Как тебя нет поблизости, так только о тебе и говорит: «Семён то, Семён сё…», забавно слушать.

Ульянка опять краснеет и убегает вперёд. Ну как убегает — чуть ускоряет шаг и разрывает дистанцию, быстрее двигаться мы с ней сейчас не способны. Я только укоризненно смотрю на Алису.

— Зачем ребёнка смущаешь?

— Она сама тебе не скажет, ты, пенёк слепой, не замечаешь, а твоё время почти закончилось, так что приходится мне правду говорить. Кто-то же должен.

Я неожиданно вспоминаю, что в два раза старше Ульяны, и это не изменить. Как и то, что Рыжик навсегда так и останется четырнадцатилетней девочкой.

— Девочки-подростки иногда влюбляются во взрослых мужчин, — многозначительно говорю я.

И, перебивая собирающуюся что-то сказать Алису, продолжаю со вздохом, чтобы уж быть честным до конца:

— …Со взрослыми мужчинами в отношении девочек-подростков тоже бывают такие случаи. Я только надеюсь, что это пройдёт.

— Эх вы, голуби, — Алиса смотрит мне в глаза и сочувственно улыбается. — Разбирайтесь сами, только имей в виду: обидишь Ульянку — голову оторву, и наплевать мне, будешь ты понимать, что творишь, или нет.

Наконец мы доползаем до стоянки, где уже поданы автобусы. Да, два автобуса — почему я раньше не замечал второго? Или потому что всегда прибегал на остановку в последний момент, или вообще не прибегал, отключаясь в лесу, в бомбоубежище, на пристани или в домике? Бело-зелёный ЛАЗ для младших уже подан, туда же нацелились и обе помощницы бабы Глаши; доктор, кажется, едет с нами. Ах да, рейсового же вечером не будет, и все должны уехать сейчас. Опять всплывает в голове обрывок чужого знания: «Между сменами циклов в узлах остаются только мониторы», ну и баба Глаша — но ей закон не писан. Как и в день приезда, октябрята опять обступили вожатую и внимают. Наконец последний инструктаж закончен, и мелочь, толкаясь, лезет в автобус, лезет, но не вся. Мои футболисты подбегают ко мне прощаться — двенадцать футболистов плюс Васька.

— А ты приедешь на следующий год? А то пришлют кого-нибудь другого…

— Надеюсь, что приеду.

Правда, это уже буду не совсем я, а так, обрубок, но, может, этого никто и не заметит. Мальчикам жму руку, девочек — их всего три в команде — обнимаю. Всё, пока! ЛАЗ закрывает двери, сигналит на прощание, разворачивается и уезжает, а на его место подруливает наш «Икарус». Наша очередь.

Подходит Ольга, начинает инструктаж про то, как вести себя в автобусе, потом натыкается на мой ироничный взгляд и замолкает.

— Впрочем, Семён едет с вами, так что, я надеюсь, всё будет нормально. Семён, я рассчитываю на тебя.

А уж как я на себя рассчитываю.

— Доедем, Оль.

И ещё один сюрприз: Ольга обнимается со всеми нами. Что-то изменилось за эту смену в этом мире.

Наконец, последним обнимаюсь с Ольгой — нет, сейчас с Олей, — она мне шепчет на ухо:

— Спасибо за смену. Ещё увидимся.

Я тоже отвечаю ей в том же духе и забираюсь в автобус. Я ещё стою на ступеньках, когда дверь сзади меня закрывается, и «Икарус» начинает разворачиваться. Последнее, что я вижу в водительское стекло, — это баба Глаша, выглядывающая в приоткрытые ворота; машу ей рукой, но не уверен, заметила ли она меня.

Ульяна, вопросительно глядя на меня, держит место. Ну конечно, Уля, а с кем я ещё сяду? Вот с Алисой разве ещё могу — так она тоже рядом, через проход. Оглядываю диспозицию: Лена со Вторым — молчат, Второй всё так же виновато улыбается, Лена в режиме стесняши; Женя о чём-то спорит с Электроником; Шурик развалился один на двух сиденьях; Сашка и Мику — Саша избегает моего взгляда, а Мику, наоборот, расплывается в улыбке.

— Ой, Семён, ты гитару так и не вернул, но это не страшно, всё равно она списана, ты только не забудь про неё в следующую смену.

Пока пробираюсь по проходу к креслу, чуть смущённо переглядываемся с Ульяной и как-то молчаливо договариваемся, что личную тему не обсуждаем.

Ну вот и всё: за окном проплывает ближайшая к воротам опора ЛЭП. Где-то здесь Периметр, где-то здесь проходит граница, до которой пионер может дойти своими ногами. До свидания, «Совёнок».

Сколько уезжал из лагеря, столько раз наблюдал процесс отключения пионеров. Во-первых, после посадки в автобус постепенно теряется интерес к происходящему за окном, потом круг общения сужается до ближайших соседей по автобусу, потом выключаются эмоции и расфокусируется взгляд. Можно что-то спрашивать или шутить, и тебе даже ответят, но ответят как-то отстранённо и безразлично. Пионеры ещё разговаривают между собой, но личности, эмоций в этих разговорах не больше, чем в разговоре двух радиоприёмников. Потом, где-то через пару часов, затихают и разговоры, и пионеры погружаются в сон. Девочки мои какое-то время ещё сопротивляются, но сон оказывается сильнее. Последней засыпает Ульяна, вцепившаяся в мою руку так, что белеют пальцы.

Просыпаюсь оттого, что замёрз. Открываю глаза: всё тот же почерневший потолок, всё та же люстра с паутиной. За окном — серость. То ли восемь утра, то ли пять часов вечера. Хочется есть. Сажусь, смотрю на монитор: комп ушёл почему-то в синий экран. Перезагружаю и плетусь на кухню: очень хочется есть. На ходу пытаюсь вспомнить свой сон — бесполезно. Помню, что снилось что-то яркое. Лето — да, снилось лето, как будто я был подростком или чуть постарше, чем подростком. Девочки, почти ровесницы. Дети помладше. Про встречу однокурсников ничего не помню — был ли я на ней? Какое сегодня число? Который час?

В холодильнике продуктов, как правды в речах политика, — придётся выбираться наружу. Пересчитываю наличность: чуть меньше пятиста рублей. Комп наконец перезагрузился — лезу в интернет-банк: на карточке что-то около шести тысяч. Негусто, но до конца месяца хватит, а там должны прийти деньги от одного заказчика. Глянул на время: два часа назад я должен был уехать на встречу. Что ж, обойдутся без меня. Но есть хочется, одеваюсь и выхожу на улицу. Надо бы в магазин, только я почему-то прохожу мимо ближайшего и иду дальше… Наконец соображаю, что магазин остался в трёх кварталах позади, и останавливаюсь. Стою перед какой-то школой, потом вспоминаю: интернат. Меня обтекает стайка детишек лет от семи до десяти, поднимаются на крыльцо, стоят, смотрят на меня.

— Дядь, вас как зовут?

Оглядываюсь — отставший. Совсем мелкий: может, даже ещё и не семь, а шесть лет; вместо одного зуба — дырка.

— Семён.

— Семён, а расскажите мне, пожалуйста, сказку.

Присаживаюсь перед ним на корточки, но малька подхватывает на руки какая-то женщина, примерно моя ровесница. Не знаю, кто её научил красить волосы в фиолетовый цвет, но ей идёт. И эти зелёные глазищи, в которых так легко утонуть — очень опасная женщина.

— Гришаня, не подходи к незнакомым дядям, сколько раз тебе повторять!

— А он не незнакомый! Я спросил, как его зовут.

И женщина уже обращается ко мне:

— Извините, пожалуйста. Он ко всем так пристаёт, просит, чтоб ему сказку рассказали.

Машу рукой — ерунда, мол.

— А вы к нам по объявлению? Нам вообще-то физрук нужен. Тогда вам на второй этаж, мимо бюста Генды и налево. А там спросите директора, Ольгу Дмитриевну.

— Нет, вы знаете, боюсь, что я здесь просто так. Извините, пожалуйста.

Что за Генда такая? Иду дальше, но уже не такой сонный. Ещё одна стайка школьников — эти постарше. Стоят на тротуаре, обсуждают какой-то праздник. Ах да, каникулы же. Пока прохожу сквозь эту толпу, слышу реплики о том, что программа, конечно, для детей, но праздник удался, а Морской царь — это просто… Что «просто» — уже не слышу. Выхожу со школьного двора. Так, надо пройти квартал двухэтажек и потом принять чуть правее, и выйдешь прямо к гипермаркету.

Позади шум машины.

— Простите, вы не подскажете?

Оглядываюсь. Маленькая пожилая японская праворулька, за рулём девушка лет двадцати двух — двадцати четырёх. Светлые, почти белые волосы, собранные в косы, застенчивая улыбка, синие глаза, пальто с капюшоном.

— Мне нужно проехать по адресу…

И протягивает мне флаер. Нахожу там адрес, объясняю, как доехать.

— Вас подвезти?

— Нет, спасибо.

Благодарит и уезжает, оставив флаер в моих руках. На флаере на сером фоне оранжевый силуэт девушки с гитарой. Выкидывать жалко; аккуратно, чтобы не помять, прячу флаер во внутренний карман куртки.

Двухэтажки заканчиваются — вон он, нужный мне гипер.

— Берегись!

Но поздно. Я ничего не успеваю сделать, когда в меня врезаются. Оказалось, я стою на накатанной ледяной дорожке и одновременно на пути какой-то первокурсницы. Падаем оба одновременно, одновременно оба же и садимся.

— Детство решила вспомнить? По дорожке покататься?

Первокурсница сдёргивает с себя сбившуюся на лоб вязаную шапочку, освобождая рыжие волосы, тут же рассыпающиеся волной по плечам, хитро смотрит на меня голубыми глазами. Потом вскакивает на ноги и…

— Зануда, хватит злиться.

И уже откуда-то из-за спины:

— А меня Ульяна зовут…

Да я и не злился. Разве можно на такого замечательного рыжика злиться.

Незапланированная прогулка закончилась — пора домой, вот только еды куплю. Дорогой Семён, лапшу с каким вкусом вы предпочитаете? Курицы или говядины? Но в итоге беру пачку пельменей и буханку хлеба. Всё, сейчас на автобус, и я дома. Поужинать — и за монитор, и это будет минус ещё одни сутки моей жизни.

Уже на выходе из гипера соображаю, что батарейки в мышке на последнем издыхании, и приходится возвращаться. Ближайшим местом, где торгуют батарейками, оказывается лавочка под эскалатором со всяким электронным, электрическим и компьютерным барахлом: от лампочек и кипятильников до кард-ридеров и блоков питания. Почему её до сих пор не выгнал арендодатель и не заменил чем-нибудь более респектабельным — я не знаю. Стою, жду, пока продавец разберётся с двумя предыдущими покупателями, и от скуки разглядываю внутренности лавки. У входа, лицом к прилавку, стоит робот. Очень мастерски сделанный макет робота: ростом с пяти-шестилетнего ребёнка, женского пола, с кошачьими ушами и хвостом. Полированный алюминий, резиновая гофра на сочленениях, решётка вместо рта, фотоэлементы закрыты чёрным зеркальным щитком. И бумажка рядом с надписью красным маркером: «Не продаётся!» Разглядываю робота, удивляюсь чьим-то рукам, растущим из нужного места. Кажется, продавец вот-вот освободится. Поднимаю глаза и вижу сквозь стеклянную витрину двух девушек. Они смотрят на меня, оставаясь снаружи лавки, и я не могу рассмотреть их лиц. Мы знакомы? Не знаю, девушки слишком красивые, чтобы я решился к ним подойти.

Кто-то из двух парней, выходящих из лавки, легко задевает меня локтем. Я отвлекаюсь, а когда опять смотрю на то место, девушек уже нет. Поворачиваюсь к освободившемуся продавцу.

— Мне две мизинчиковых батарейки, пожалуйста.

Кто-то дёргает меня за полу куртки.

— Меня Яна зовут.

— Что?

Поворачиваюсь.

— Меня Яна зовут.

— Что?!!

Робот сошёл со своего места и смотрит своей зеркальной полоской мне в глаза. А я вижу своё отражение в этой полоске, вижу, как молодеет моё лицо, как на заднем плане начинает проступать отражение ворот с пятиконечной звездой, а потом, уже в моей голове, открывается дверь, и вместо витрин лавки я вижу и узнаю людей: Лена, Алиса, Александра, Ульяна, Катя с Викой, Мику, Второй, Ольга, Шурик, Женя, Сыроежкин, баба Глаша, футболисты — все двенадцать и примкнувший к ним Васька; даже Пионер с тем, неожиданно печальным взглядом, каким я его видел в последний раз, в момент дематериализации; а за ними ещё люди и обитатели моего первого лагеря, и Славяна, и обитатели тех лагерей, через которые я просто проскакивал, не останавливаясь.

Лена: — Шутник. Заставил нас написать записку: «…не просто так» — теперь мучайся с нами.

Алиса: — Семён, а я всё эту стрелу простить себе не могу.

Александра: — Я, конечно, забуду тебя на следующую смену — уже забываю. Но я вспомню, обязательно вспомню.

Ульяна: — Почему ты-настоящий сбежал от нас? Гад ты, Сёмка, гад и зануда. Но ты даже таким болваном, каким собираешься стать, всё равно мне дорог. Я тебя жду!

Катя с Викой: — А по утрам бегать можно будет?

Мику: — Заходи в клуб почаще. Хорошим людям всегда рады, даже если они и не возвращают инструмент. То есть какие же они хорошие, если инструмент не возвращают? Но вот ты гитару не вернул, а ты же хороший. Семён, как так?

Второй: — Значит, говоришь, предъявить обрывок пелёнки со штампом роддома? Сначала ты мне соску-пустышку покажи.

Ольга: — Я ведь не только Ольга Дмитриевна, я ещё и Оля, и да, я цельная, это просто нужно увидеть.

Шурик: — Её действительно Яна зовут, а почему — не спрашивай, это уже слишком личное.

Женя: — Вот тебе жестокие чудеса. Просил — получи.

Сыроежкин: — Есть у меня немного титана — лист и труба, запомни, ещё пригодится.

Баба Глаша: — Я старая бабка, мне уже стесняться-то нечего, а вот всё рассказать тебе я боюсь.

Футболисты: — И на тренировках скучно будет, и сказку ты так и не закончил.

Васька: — А правда, что ты из другого лагеря на лодке приплыл?

Пионер: — Очень больно. Я же хочу тебе помочь! Очень больно.

Славяна: — Не ищи меня. Но если будешь помнить, это будет правильно.

И все они стоят и смотрят на меня, такие, какими я их запомнил, и обращаются ко мне, а я делаю шаг к ним, теряю равновесие и падаю лицом вперёд прямо на робота. Последнее, что я слышу, — это испуганный визг девушки-продавца и топот ботинок охраны, но я уже не здесь.

— Ты хотел со мной познакомиться. Меня Яна зовут.