Следующие две главы посвящены политике денежных властей США и элиты «Западного» проекта в доковидный период. Граница между ними после нескольких десятилетий господства «Западного» проекта достаточно условна, тем не менее она существует. Прежде всего из-за того, что элита «Западного» глобального проекта принципиально трансгранична, рассматривает (после 1991 года) в качестве сферы своего управления весь мир и США для них – лишь источник ресурса. А вот для руководства денежных властей США, все представители которого являются гражданами этой страны и, в общем, не могут легко покинуть их территорию без существенной потери своего статуса, интересы этой страны играют куда более важную роль. Ну и, разумеется, в этих главах будут обсуждаться последствия кризиса.
Иными словами, для элиты «Западного» проекта потребности народа и государства США не играют вообще никакой роли. Точнее, служат некоторыми незначительными ограничивающими факторами. А вот конкретные представители денежных властей, пусть и подчиняющиеся этой элите, вынуждены такие потребности ставить во главу угла. Пусть часто и формально. И это создает определенную двойственность в их логике и действиях, которая хорошо заметна в реальной жизни. Поэтому в этой главе акцент я сделал на объективных процессах, а в следующей – на субъективную реакцию со стороны тех или иных чиновников и государственных институтов, хотя, конечно, будут и отклонения.
Потенциал структурного спада экономики США к концу 90-х годов (т. е. к концу президентского срока Клинтона, который тогда рассматривался как «золотой век» американской экономики) уже составлял, как видно из главы 19, уровень масштаба Великой депрессии 30-х годов прошлого века. Точнее, кризиса, который к этой депрессии привел. Признать это в явном виде было невозможно, а в неявном… Этот момент я освещу чуть ниже.
Понятно, что продолжать регулятивную политику, основанную на жестких запретах времен Рузвельта, в таких условиях было невозможно. И последняя пара лет президентства Клинтона была отмечена чрезвычайной активностью законодателей в части отмены этих ограничений. В частности, закон Гласса – Стиголла, запрещающий совмещение брокерской, страховой и банковской деятельности, был отменен в 1999 году. Отметим, что восстановление этого закона в нынешней ситуации в более или менее полной мере, разумеется, невозможно: это неминуемо вызовет обвал финансовых рынков.
По поводу масштаба падения спроса и доходов населения США я готов принимать уточнения и спорить. Но напомню, что этот расчет (в первоначальном варианте) сделан около 2002 года – и за прошедшие годы никаких оснований для его изменений не наметилось. Его уточнение, сделанное в 2008 году, ситуацию прояснило, и, самое главное, стало понятно, что достигнут практический максимум структурных искажений. Теоретически, их еще более увеличили за время бюджетной накачки 2020 года, однако это уже вызвало начало структурного спада в 2021 году.
Отметим, что нынешние номинальные показатели ВВП и доходов/расходов населения автоматически сравнивать с данными 2008 года, которые мы приводим, нельзя. Связано это с тем, что систематическое занижение инфляции привело к тому, что, для того чтобы привести современные цифры к данным 2008 года, нужно их умножить на некоторый понижающий коэффициент, который, в общем, не известен. Вариантов тут много, можно, например, сослаться на работу Лоуренса Саммерса с группой экспертов (см. ниже), опубликованную в 2024 году, но есть и другие варианты.
Соответственно, 22 триллиона номинального ВВП в 2023 году на самом деле являются лишь примерно 15 триллионами реального. При этом часть снижения связана с заниженной инфляцией, а часть – с переводом в ВВП роста капитализации фиктивных финансовых активов. Теоретически это тоже инфляция, но уже в финансовом секторе, которая выше, чем в секторе реальном. При дальнейшем чтении эту разницу нужно учитывать, о чем я уже предупреждал и буду предупреждать в дальнейшем.
Пока же отметим, что оценка масштаба спада была сделана выше двумя независимыми методами. С одной стороны, через оценку межотраслевого баланса, а с другой – исходя из баланса доходов и расходов населения. И то, что эти оценки друг с другом согласованы (с учетом того, что они сделаны с интервалом в 10 лет, причем это те 10 лет, когда структура экономики США менялась особенно бурно), говорит о том, что, скорее всего, они реальности соответствуют.
При этом активная и адекватная (на тактическом уровне) политика денежных властей США заморозила ситуацию на длительный срок и позволяла не допустить спада, т. е. перехода к сценарию начала 1930-х годов, до осени 2021 года. Разумеется, на политическом поле делаются попытки скрыть этот спад, переложив отдельные элементы, которые спрятать невозможно, на последствия ковидного карантина и другие «объективные» причины. Вроде «агрессии России». Однако реальная оценка ситуации говорит о том, что структурный спад, соответствующий масштабам кризиса 1930–1932 годов (с учетом куда большей поддержки спроса со стороны бюджета) в конце 2021-го все-таки начался.
Отмечу, что, поскольку приведенные выше оценки нигде не опровергнуты, а они опубликованы уже достаточно давно, я не могу воспринимать всерьез рассуждения о том, что в США (и в мире) может начаться экономический рост. Точнее, принять такие рассуждения можно только в том случае, если они будут сопровождаться описанием механизма стимулирования структурного дисбаланса между спросом и доходами. Пока за годы, прошедшие с осени 2008 года, такого механизма мне никто не продемонстрировал.
Вообще, с 2008 года структура стимулирования спроса существенно изменилась. Хорошо было заниматься исследованиями в 2005–2008 годах, когда стимулирование шло практически лишь по двум каналам: снижению сбережений и росту частного долга; сегодня картина много сложнее. В связи с этим расчет 2008 года сегодня уже провести так просто не получится. В частности, за это время сбережения вырастали (особенно в 2020 году) и падали, частный долг незначительно сократился, а потом снова стал расти, снижение кредитного (и ипотечного) стимулирования компенсировалось ростом бюджетных расходов. Но, поскольку в доходах домохозяйств очень сложно отделить те доходы, которые получены естественным способом, от тех, которые вызваны перераспределением бюджетных средств, сегодня такой простой оценочный анализ структурного разрыва, как в 2001–2008 годах, сделать невозможно (рис. 53).
Рис. 53. Рост долга США с 2008 года
Источник: Federal Reserve Bank of St. Louis (FRED)
Теоретически было бы интересно посмотреть на то, как стимулирование формируется сегодня, однако на общем выводе это никак не скажется, поскольку с тех пор расходы домохозяйств в США не сократились (это и было целью политики ФРС), а доходы в реальном выражении (покупательной способности) не выросли. Если сравнить с приведенными выше примерами по сравнению стоимости домов и заработных плат, то, скорее всего, ситуация даже ухудшилась, но точно сказать достаточно сложно. Это значит, что структурный разрыв сохранился, хотя и тут есть вопросы о том, насколько эта цифра изменилась в номинальном выражении, с учетом изменения методологии оценки ВВП.
Для более точного понимания проблем современного кризиса и его отличия от кризиса 1930-х годов (на который он больше всего похож, с точки зрения предкризисного процесса) необходимо описать один эффект, который я назвал «коркой апельсина». Смысл его в следующем (рис. 54).
Если описать структуру экономики США конца 1920-х годов, то выглядит она как апельсин с дольками, некоторые из них – большие (промышленность), а другие – небольшие (финансы, транспорт, образование). И кризис, собственно, состоял в том, что с этого апельсина была снята корка. С учетом масштаба падения ВВП в 30-е годы, эта корка даже выглядит не слишком толстой, и масштаб долек, т. е. структуру экономики, этот процесс особо не затронул. А поскольку быстрая накачка финансового сектора занимала не так уж много времени, то относительный рост финансового сектора особых последствий не вызвал.
Рис. 54. Изменение структуры экономики США под воздействием кризиса, 30-е годы ХХ века и современная ситуация
А вот структура экономики в начале XXI века представляется совсем иной. Как уже отмечалось, доля финансового сектора колоссально выросла, что на нашем апельсине выглядит как огромный галл (паразитический нарост), который разросся на финансовом секторе. Но фокус состоит в том, что предстоящий кризис (приостановленный, но не компенсированный кризис 2008 года) состоит в таком же снятии корки с апельсина. Вместе с наросшим галлом.
Соответственно, посткризисная картина будет выглядеть примерно так же, как и после кризиса начала 30-х годов прошлого века (ну доля промышленности будет меньше, но так тогда значительная часть услуг входила в промышленность), а вот доля финансового сектора упадет в 10 раз, а то и больше! И понятно, почему элита «Западного» ГП и вся проектная инфраструктура борются за свои привилегии отчаянно и до конца. Потому что для них перспектива выглядит совсем безрадостно!
Для того чтобы описать мое тогдашнее представление о последствиях кризиса, приведу отрывок из своего интервью, которое я дал в начале осени 2008 года корреспонденту «Комсомольской правды» Евгению Черных: «…Впрочем, какой бы вариант они (власти США. – М. Х.) ни выбрали, в результате экономика США уменьшится как минимум на треть. Мировая упадет процентов на двадцать. После этого планету ожидает лет десять-двенадцать тяжелой депрессии. В США и Европе, думаю, многие будут жить впроголодь. А машина станет предметом роскоши». Отмечу, что тогда мне казалось, что остановить кризис у властей США не получится, и тут я ошибся. И оценка масштаба кризиса у меня тогда еще была в рамках нашей оценки начала 2000-х, анализ доходов и расходов населения мы провели в рамках развития теории уже позже, по итогам осени 2008 года.
Можно ли этот прогноз уточнить и сделать его, если так можно выразиться, более научным? Да, конечно, и сейчас я эту ситуацию распишу подробнее, причем ключевым элементом рассуждения является анализ такого явления, как «средний» класс. Что такое вообще «средний» класс? Изначально это конструкция, придуманная на Западе с целью разрушить классовую концепцию марксизма. И с точки зрения марксизма она смысла не имеет: это чистая химера, существующая на избыточных финансовых ресурсах, поскольку туда входят и верхушка рабочего класса, и мелкая и средняя буржуазия, и обслуга верхних классов.
С точки зрения современного буржуазного государства с его моделью финансового капитализма «средний» класс – это группа людей с типовым потребительским поведением, причем не только с точки зрения товаров и услуг, но и с позиции услуг политических. Именно под эту группу выстроена вся система тотальной рекламы и образования, направленная на максимальный рост потребления и фактический запрет на более осмысленные ценности.
Возникновение этой группы связано как раз с началом «рейганомики». Дело в том, что средний класс с точки зрения доходов обсуждался на Западе давно, с момента начала послевоенного роста (вспомним график зарплат в США с 1947 года, момента перехода от мобилизационной экономики к Бреттон-Вудской модели). И главным элементом этой модели было предоставление домохозяйствам собственного жилья. Один из американских политиков того времени прямо говорил, что он не верит в антигосударственную деятельность человека, у которого есть собственное жилье. Соответственно, базой для ипотечных программ стали возвращающиеся с войны солдаты и офицеры.
Но именно в это время элита «Западного» проекта с его либеральной системой ценностей стала постепенно приходить к власти в США и других странах Американской системы разделения труда (технологической зоны). А поскольку основной ресурс этой группы связан с финансовыми технологиями, которые, в общем, консервативными идеологиями не одобряются («не давай в рост брату своему»), то для финансистов было принципиально важно разрушить базовые общественные консервативные конструкции. В первую очередь семью.
Я уже писал об этом: «Западный» проект и возник как следствие отказа от библейской системы ценностей. Но была одна проблема, с которой справиться было не так-то просто, – это социальная стабильность. Не секрет, что закон в любом государстве работает только тогда, когда есть консенсус большей части общества по его выполнению. Если консенсуса нет, то начинаются проблемы. А главным инструментом достижения такого консенсуса всегда была воспитанная семьей тяга к консервативному подходу к жизни: нужно слушаться родителей, старших, вести себя прилично и т. д.
Но одновременно этот же подход, тем более основанный на библейских ценностях, создавал проблемы для господства финансистов (напомню, если «демократия – это власть демократов, то либерализм – это власть финансистов»). Тот средний класс, который начал возникать в 20-е годы прошлого века и погиб в Великую депрессию, а потом возрождался в 50–60-е годы, в США в первую очередь, обладал рядом серьезных недостатков. Его было недостаточно для смены типовых моделей поведения в обществе, пребывание в нем было для значительной его части ненадежным (что проявилось в 70-е годы). Но главное – его символом стало именно собственное жилье и автомобиль (образно выражаясь, «джип энд домик»), все остальные активы были зачастую для представителей этой группы недоступны.
Появление «рейганомики» существенно изменило ситуацию.
Стало возможно не просто резко увеличить численность среднего класса, но и придать ему некоторые дополнительные факторы: обязательное наличие машины в домохозяйстве (минимум – одна, максимум – по одной на каждого взрослого члена семьи), обязательное наличие отдельного жилья на семью, обязательное наличие телевизора (на первом этапе, потом – компьютера, минимум одного на семью, максимум – в каждой комнате) и т. д. Но самое главное, такой массовый средний класс, уверовавший в обязательность некоторого минимального набора, оказался серьезной альтернативой консервативным ценностям.
Для бедного человека государство не является ценностью – он ничего не имеет, ему ничего не нужно защищать. Человек богатый тоже относится к государству настороженно, свои активы он может защищать и сам, а государство на них все время так или иначе покушается, через налоги например. А вот представители среднего класса крайне заинтересованы в защитной роли государства, поскольку у них есть активы, которые имеет смысл защищать, но недостаточно ресурсов, чтобы делать это самостоятельно. Именно эти люди могут стать основой для общественного консенсуса по соблюдению законодательства и социальной стабильности.
Именно с этого времени, с начала 80-х, в базовых странах «Западного» ГП началась активная работа по разрушению семьи как основы стабильности общества. Ювенальная юстиция, гей-парады, однополые браки (напомню, в Англии, например, до 70-х годов гомосексуализм был уголовным преступлением), вообще вся линейка ЛГБТ *, иные инструменты по разрушению семьи и других консервативных институтов в пользу либеральной системы ценностей. Но в базе при этом была чисто концептуальная, ценностная задача – создать общество, для которого господство элиты «Западного» проекта с ее базовым институтом ссудного процента не создавало бы внутренней напряженности.
Отмечу, что в этом моменте роль социальной составляющей экономической науки проявляется крайне остро: объяснить сложившиеся условия без понимания сути «Западного» ГП достаточно проблематично. Но, как только такое понимание происходивших в мире социально-политических процессов возникает, становится понятно, что разрушение системы стимулирования частного спроса создает колоссальную проблему.
«Средний» класс (в своей редакции последних десятилетий) исчезает практически полностью. Вместе с либеральными ценностями и созданными под их продвижение институтами. Беда в том, что вся система поддержки социальной стабильности в развитых странах (ну быть может, за исключением Японии) построена уже во многом на этих институтах. Да и люди-то, бывшие представители «среднего» класса, никуда не деваются, они превращаются в некоторое новое образование, которое можно условно назвать «новыми бедными».
В отличие от обычных бедных людей, они обладают образованием (пусть и не очень применимым в условиях кризиса), пониманием своего места в обществе (которого объективно уже нет, но вытравить которое из памяти невероятно сложно), знанием законов и права. Это изначально бедный человек знает, что апеллировать к закону для него чревато, а бывшему представителю «среднего» класса это так сразу не объяснишь. Да, эти апелляции будут для «новых» бедных в большинстве своем катастрофичными, но признать это они никак не согласятся! В результате около 50% населения не просто откажутся от консенсуса в части необходимости соблюдения законов, но и начнут люто ненавидеть государство и его элиты. Лишившие их, по их мнению, неотъемлемых прав (которые принадлежали трем поколениям, т. е. других моделей в памяти живущих уже практически нет), причем с использованием законов как карательного инструмента.
При этом «новые» бедные довольно быстро поймут, что лишены тех возможностей, которые у них были, навечно: даже в середине прошлого века возврат в категорию «среднего» класса занял как минимум 20 лет (с конца 20-х до конца 40-х годов), в реальности еще больше. То есть фактически в средний класс вернулись не столько сами его представители 20-х годов (которым тогда было условно 30–40 лет), а скорее их дети (резкий рост доходов в возрасте после 50 – довольно большая редкость).
В нынешней ситуации и жертв будет существенно больше, и срок восстановления реальных доходов будет бо́льшим. Напомню, как это видно из приведенной выше картинки, что уровень зарплат конца 70-х годов так и не был превышен до 2008 года, они находятся на уровне 50-х годов.
Сами «новые» бедные, скорее всего, к экстремистскому поведению склонны не будут, страх перед государством у них в крови, они сами поощряли все более и более жесткие меры по защите своего статуса и своих активов, будучи «средним» классом. Кроме того, такое поведение либералам вообще не свойственно, поскольку нужно принимать на себя серьезную ответственность.
Но вот об их детях этого уже сказать будет нельзя. И таким образом, восстановится феномен Российской империи конца XIX – начала XX века, когда подавляющая часть интеллектуальной элиты поддерживала борьбу террористов против государства.
Тогда это было связано с тем, что на фоне разрушения феодального государства и начала промышленной революции появилось большое количество специалистов-профессионалов, которые люто ненавидели сословное общество. Трудно ожидать от человека, который 20–25 лет напряженно работал для достижения неких позиций в общественной и государственной иерархии, чтобы он равнодушно относился к тому, что аналогичное место занимает юнец, единственным преимуществом которого является происхождение. Для колониальных стран эта проблема решалась вывозом наиболее бойких представителей новой (не аристократической) элиты за пределы страны, в колонии. Для России такого пути не было, результат, в общем, известен.
Аналогичная ситуация будет после острой стадии кризиса во всех развитых капиталистических странах. Практически все представители бывшего «среднего» класса (т. е. «новые» бедные) начнут так или иначе поддерживать антиэлиту в деле разрушения либерального государства, которое не исполнило своих (пусть и неявных) обязательств по отношению к значительной части общества.
А с учетом количества переселенцев и беженцев в Евросоюзе и наличия темнокожего и латинского населения в США общее количество желающих поучаствовать в различных экстремистских проектах будет достаточным. И многочисленные спецслужбы, которые постоянно готовят те или иные провокации, в том числе друг против друга, скорее всего, ситуацию не удержат, если вообще не будут ее усугублять. Что уже несколько лет видно на примере противодействия либеральных американских элит, поддерживающих Байдена по отношения к консервативным элитам, которые в целом за Трампа.
Именно это разрушение системы социальной стратификации, отношений между общественными группами, каждой отдельной стратой и институтами государства и есть главная проблема посткризисного мира. Описанная выше в интервью «Комсомольской правде» в начале осени 2008 года картина как раз показывает, как изменится ситуация для бывшего «среднего» класса. Но будут и другие проблемы, например, статус чиновника нижнего и среднего уровня уже не будет давать достаточного дохода для попадания в новый «средний» класс (который будет составлять не 50–70% населения, а в лучшем случае процентов пятнадцать).
Будут большие проблемы с судами и другими государственными институтами, поскольку они сегодня совершенно не приспособлены для решения проблем между бедными. Это потребует принципиальной перестройки всего государственного механизма, причем сегодня не очень понятно, на каких принципах он должен быть построен, вернуться к системе самоуправления XIX века, скорее всего, с современным человеком не получится. Собственно, на эту тему можно рассуждать еще очень много, но она уже носит не столько экономический, сколько социальный характер.
Еще одна принципиальная государственная конструкция, с которой придется что-то делать. Сейчас доходы домохозяйств в США находятся на уровне конца 50-х годов, после кризиса они свалятся в 20-е годы ХХ века. Но в это время значительная часть населения США умела кормить себя сама, сельское население постепенно снижалось, но к концу 1920-х годов еще превышало 50%. Эти люди либо непосредственно занимались сельским хозяйством, либо обслуживали сельское хозяйство, т. е. могли получить необходимые навыки из первых рук. А если учесть тех, кто в первом-втором поколении вышли из сельских жителей, то это уже подавляющая часть населения страны. Уж огороды-то практически все умели использовать.
Сегодня же в сельском хозяйстве в США занято всего 4% населения, причем это уже абсолютно индустриальная, чтобы не сказать постиндустриальная, отрасль экономики. Представители которой вряд ли способны самостоятельно вырастить теленка или разбить огород у себя во дворе. Не говоря уже о современных городских жителях, многие из которых не очень знают, откуда берется крупа или сосиски.
Поскольку совокупный спрос по итогам кризиса резко (в два раза!) упадет, многие индустриальные технологии в сельском хозяйстве станут не просто нерентабельными, часть из них вообще не сможет воспроизводиться. У нас есть соответствующий опыт 90-х годов, а ведь в России спад доходов населения достиг в пике всего 40%, как в США в 30-е годы. То есть понадобится значительно больше людей в сельском хозяйстве, при этом все равно остается вопрос, как и за счет каких финансовых потоков кормить чисто городское население.
Еще более сложным является вопрос, куда, собственно, направлять тех, кто будет совсем не в состоянии что-то в такой ситуации заработать. Уже упомянутый выше Гарольд Икес в 30-е годы прошлого века решал этот вопрос путем строительства инфраструктуры (и для пары-тройки миллионов человек этот вопрос так и не решил, они умерли от голода). Но методы, которые он использовал для создания трудовых армий из бывших фермеров и рабочих, сегодня вряд ли возможны для конструктивного труда клерков и продавцов. То есть собрать их в лагеря будет можно, но заставить реально работать будет крайне сложно, если вообще возможно.
Государство крайне редко сталкивается с такими проблемами в режиме реального времени, обычно они затягиваются на десятилетия. Если, конечно, речь не идет о катастрофических войнах. Но военное положение позволяет закрывать глаза на очень многие социальные вопросы.
Может быть, имеет смысл привести в качестве примера СССР, где резкий рост городов в 30–50-е годы прошлого века в реальности создает проблемы до сих пор. У нас до сих пор во многих городах не существует нормальной городской среды, поскольку они создавались не веками, а в лучшем случае десятилетиями, многие из них до сих пор представляют собой конгломерат заводских поселков. Именно это, а вовсе не «отсутствие культуры русского человека» приводит к многочисленным сетованиям со стороны российских либералов. А вот теперь представим себе, что аналогичные проблемы, только в противоположном направлении – не концентрации городского населения, а наоборот, его расселения – нужно будет решать за 2–3 года…
Собственно, приведенные выше рассуждения показывают масштаб событий, а уточнения их, в общем, носят не столько экономический, сколько социологический и психологический характер. Я обозначил только некоторые из проблем, в реальности их куда больше, при этом решения будут приниматься конкретными политиками, и их методы будут принципиально зависеть от того, в рамках какого глобального проекта они будут действовать. Поэтому эту тему я в дальнейшем рассматривать не буду, приведу только одно (сильно неформальное) соображение.
Вообще говоря, существуют три базовых идеологических направления, которыми можно координировать большое количество очень бедных (чтобы не сказать, постоянно голодающих) и очень злых людей. Это национализм, религиозный фундаментализм и коммунизм. Причем первые два себя уже проявили, в некоторых странах Восточной Европы национализм себя проявляет в полной мере, для Украины и стран Прибалтики уже и о фашизме можно начать говорить. Религиозный фундаментализм исламского толка вполне себя проявляет в странах Западной Европы, не говоря уже о феноменах типа Талибана * или ИГИЛа **. А вот третье направление практически незаметно.
Если исходить из китайской концепции о связке трех сил (взаимодействие всегда не парное, а тройственное, причем если две силы в пассиве, а одна активная, то она и выигрывает; а если две в активе, а третья в пассиве, то побеждает как раз пассивная), то именно коммунизм должен в конце победить. Отметим, что это полностью отвечает логике Маркса, хотя вывод этот носит не совсем научный характер. Точнее, он находится вне рамок современной науки о социальных процессах.
Возникает, впрочем, один важный политэкономический вопрос. А кто, собственно, станет действующей силой соответствующих преобразований? Маркс считал, что это будет пролетариат, исходя из его значимости и роли в общественном производстве. Но при этом он исходил из того, что пролетариат нужно образовывать и с ним активно работать, поскольку в своем исходном состоянии он просто не способен поставить перед собой соответствующие цели. И одну из своих главных жизненных задач он как раз и видел в том, чтобы создать систему подготовки пролетариата к предстоящей революции, в которой он и должен был сыграть решающую роль.
Сейчас уже понятно, что пролетариата в масштабе Маркса на сегодня нет и, скорее всего, его появления не предвидится. Но зато на его место выходит класс «новых» бедных. Им нечего терять, кроме своих цепей (активов и богатств у них нет и быть не может, соответствующих ресурсов экономическая система после кризиса просто не сможет произвести), заработать они смогут только то, что произведут своими руками. И при этом, в отличие от пролетариата XIX–XX веков, их не нужно практически ничему учить: образование они получили еще в рамках своего статуса «среднего» класса!
Да, в рамках этого образования они теоретически должны были получить прививку против марксизма. Но суть этой прививки построена как раз на идеологии «среднего» класса: посмотрите, что вы имеете, это только потому, что мы отказались от марксизма! Но для человека, который все потерял, как раз по вине тех, кто ему эту антимарксистскую пропаганду вдалбливал, ее эффект довольно быстро может повернуться в прямо противоположную сторону. Это, разумеется, не утверждение, это просто рассуждение, выстроенное в рамках политэкономического подхода к реальности. Но по мере развития острой стадии кризиса я буду с большим интересом смотреть на эволюцию марксистских идей и их популярности в западном обществе.
В заключение этой главы еще один вопрос, который лично мне представляется крайне важным и интересным, но точного ответа на который у меня нет. Вернее, он носит ярко выраженный субъективный характер. Это вопрос о том, насколько руководители ФРС 1990–2000-х годов понимали, что они делают и какие от этого будут последствия. И однажды, несколько лет назад, воспользовавшись своими добрыми отношениями с Виктором Владимировичем Геращенко, я на одной конференции зажал его в углу и задал вопрос: «В. В., а Гринспен (председатель Совета управляющих ФРС в 1987–2006 годах) понимал, что он делает?»
Геращенко как истинный банкир никогда прямо не отвечал на заданные ему вопросы, поэтому произнес он примерно такой монолог: «Миша, давай я тебе расскажу историю, а ты сам делай выводы. Итак, весна две тысячи второго года, я приехал на какое-то очередное собрание финансистов в Вашингтон, то ли совместное заседание МВФ и Мирового банка, то ли еще что-то подобное. Актовый зал, весь цвет мировых финансов, как государственных, так и частных.
Гринспен в президиуме открывает мероприятие, предоставляет кому-то слово для пленарного доклада, садится, но через несколько минут спускается со сцены, подходит ко мне, а я сижу в первом ряду, берет меня под руку и выводит в абсолютно пустой коридор. Дальше мы подходим к окну и какое-то довольно продолжительное время стоим и молчим. Наконец Гринспен говорит: ”Виктор, ты единственный человек в этом зале, который понимает, как мне тяжело!“ Мы постояли еще несколько минут и вернулись обратно, ни он, ни я больше ни одного слова не произнесли. Миша, я тебе понятно объяснил?»
Как и Геращенко, я оставляю читателю делать свой вывод из этого рассказа. Мне кажется, что информации достаточно.