Предыдущие три главы показали и те проблемы, которые возникают во время ПЭК-кризиса, и то, как можно эти проблемы моделировать, и то, что проблемы эти были видны уже за 10 лет до, собственно, начала самого кризиса (в 2008 году). И вот здесь возникает один достаточно интересный вопрос: а можно ли считать, что в 2008 году начался именно четвертый ПЭК-кризис, может быть, это просто продолжение кризиса 70-х годов, который был приостановлен за счет политики «рейганомики»?

Разумеется, ответить на него можно по-разному, в зависимости от того, какая методологическая схема будет выбрана. Но мое личное мнение состоит в том, что третий кризис все-таки закончился в 1988–1991 годах, когда Американская технологическая зона существенно расширила свои рынки за счет разрушения Советской технологической зоны.

Описанная выше коллизия между подходами Буша-старшего и Клинтона показывает, что теоретически Американская технологическая зона, если бы она закрыла долги, созданные в процессе «рейганомики» за счет новых активов, могла бы войти в стадию нормального развития. Это не было сделано, но причины носили не экономический, а проектный, элитный характер. Долги никто не ликвидировал, но теоретически такая возможность была, что и позволяет мне сегодня говорить о том, что нынешний кризис все-таки новый, четвертый, а не продолжение третьего.

Как понятно из вышесказанного, кризис начался в тот самый момент (осень 2008 года), когда стало невозможно за счет снижения ставки рефинансировать накопившийся долг с поддержкой растущего потребления. И в этот момент ситуацию опять спасла ФРС – и вновь через эмиссию. ФРС США напечатала до середины 2014 года 2,5 трлн долларов (что примерно в три раза превысило денежную базу на момент начала кризиса, которая в сентябре 2008 года составляла 0,8 трлн долларов). И, естественно, возникают два взаимосвязанных вопроса: почему эта эмиссия не вызвала инфляцию и почему, если она так эффективно работала на поддержание экономики, ее все-таки в 2014 году прекратили?

Отметим, что в этом месте мы видим существенное отличие четвертого кризиса от второго, во время которого (в начале 30-х годов) никакой серьезной эмиссии не было. Почему же тогда денежные власти так боялись инфляции, а в современных условиях этот страх исчез? Как будет видно ниже, связано это как раз с тем, что в области кредитно-денежной политики ФРС показывает чрезвычайно высокую квалификацию, что позволяет использовать буквально самые нетривиальные ресурсы и тонкие эффекты для поддержания системы.

Ответы на эти вопросы достаточно просты, если вспомнить реальную конструкцию денежного обращения, которая, конечно, сложнее, чем пресловутая формула Фишера. Ее я здесь даже обсуждать не буду, поскольку она представляет собой такую высокую степень абстракции, которую ни к какой реальной жизни не применишь. Итак, денежная масса описывается колоссальным количеством разных показателей (агрегатов): денежная база, М0, М1, М2 и т. д. Но если нас интересует нормальный денежный оборот (т. е. то, что используется в процессе хозяйственной деятельности субъектами экономики), то в нем участвует та часть денежной массы, которая (для США) наиболее адекватно описывается агрегатом М3.

Вообще говоря, правильная интерпретация денежной массы – отдельная большая проблема. В частности, для США, в которых очень велика доля в потреблении кредитных карт, – как описывать суммы, которые домохозяйства получили в рамках таких кредитов? Как наличные деньги? Или как кредитные? Вообще, средства на депозитах до востребования по идее должны быть отнесены к наличным деньгам, но только если их может использовать банк. А в данном случае объем изымаемых денег практически не ограничен, но пока они не сняты, банк их использовать не может.

Таких вопросов очень много, более того, сама картина денежного обращения за последние 30 лет сильно изменилась, поэтому тем ответам, которые можно было дать в начале 90-х, соответствуют совсем другие ответы сегодня. Но наша книга все-таки посвящена экономике, а не финансам, поэтому ограничимся официальными определениями и примем те агрегаты, которые определяет официальная статистика. Даже отдавая себе отчет в том, что они не совсем адекватно отражают реальность. И чем дальше, тем больше.

Так вот, важнейшей характеристикой финансово-экономической системы является монетизация – отношение того объема денег, который участвует в обороте (т. е. для США это агрегат М3 денежной массы) к ВВП. В более или менее нормальных индустриальных экономиках этот показатель находится в районе 100%, отклоняясь от него процентов на десять, в крайнем случае на двадцать. Если в экономике начинают преобладать чисто финансовые операции, этот показатель растет, если экономика чисто промышленная, немного снижается.

Если показатель монетизации опускается ниже уровня 80%, то начинается эффект, который в России 90-х годов назывался «кризисом неплатежей». Суть его состоит в том, что «нормальными» деньгами становится невозможно обеспечить денежный оборот, в результате чего экономика впадает в стагнацию, а все бо́льшую роль играют денежные суррогаты. Поскольку транзакционные издержки при обороте денежных суррогатов сильно выше, чем для чисто денежного оборота, это ведет к росту инфляции издержек. Соответственно, падает эффективность работы предприятий, зато начинают процветать финансовые спекулянты и посредники. Дополнительным негативом является то, что, поскольку с суррогатов труднее собирать налоги, бюджетная система становится хронически дефицитной.

Такая ситуация возникает, например, если, исходя из монетаристских догм (основанных на упомянутой выше формуле Фишера), начать сокращать объем денежной массы для снижения инфляции. Такую рестрикционную политику, скажем, проводило в 90-е годы либеральное правительство России перед дефолтом 1998 года и после 2002 года. При этом российские либералы еще и не понимали, что сокращение наличной денежной массы (агрегат М0) можно компенсировать ростом кредитной эмиссии, и поэтому, вместо того чтобы стимулировать банковскую активность в реальном секторе, они ее только сокращали. Как следствие, росла инфляция, только не монетарная, связанная с избытком денежной массы, а инфляция издержек, связанная с невозможностью для хозяйствующих субъектов нормально формировать денежные потоки.

Фактически у всех хозяйствующих субъектов появляется новая статья расходов, направленная на обеспечение прохождения платежей. Деньги нужно откуда-то брать, поскольку, если контрагенты задерживают платежи, их нужно компенсировать, например, банковскими кредитами. Которые потом требуют выплаты процентов, в условиях высокой инфляции сравнимых с основными суммами долга. Если у контрагентов нет денег и они используют бартерные схемы, то для выплат зарплат и налогов этот бартер нужно (с неизбежными потерями) переводить в наличные деньги и т. д.

Аналогичные проблемы у домохозяйств: зарплаты задерживают и занижают. При этом цены все время растут, поскольку у производителей растут издержки и перестают нормально работать законы спроса, в силу того что снижать стоимость товара ниже себестоимости невозможно. Как следствие, совокупный спрос падает, реальный сектор проседает еще больше, рост инфляции и падение экономики выходят на новые рубежи.

Доказательством является уровень монетизации экономики России в 90-е годы: в 1991 году она составляла, как это и должно было быть, около 100%, в 1992-м – 80% (и это еще нормально, хотя уже на грани проблем), в 1993 году – уже 40%, в 1994-м – 24%, в 1995 году – 12%, в 1996-м – 8%. К лету 1998 года она снизилась до 4%, и любая нормальная экономическая деятельность, в том числе и выплата налогов, практически прекратилась. После этого избежать массированной эмиссии было практически невозможно. Отметим, что либеральное правительство и здесь ухитрилось совершить выдающееся деяние, объявив суверенный дефолт в национальной валюте, но причина такого поведения явно выходила за рамки экономической целесообразности и носила чисто политический характер.

Если вспомнить описанные выше соображения, то логика команды Гайдара – Чубайса состояла в том, что они представляли собой дочернюю группу «Западного» ГП. Но на тот момент (лето 1998 года) было еще не ясно, какие из элитных групп возьмут верх в России, поскольку в ней были как представители «Красного» проекта (они получили некоторые возможности после дефолта, но не использовали их с точки зрения борьбы за власть), так и потенциальные сторонники проекта Капиталистического (которые хотели развития капиталистических отношений в России без контроля со стороны международного капитала). Свою роль играли и сторонники Иудейского проекта, которые всегда считали Россию в какой-то мере «своей» территорией.

Избежать банковского дефолта было невозможно, поскольку курс рубля много лет искусственно завышался (на что шли, в том числе, полученные от МВФ кредитные транши) и обязательства банков по обмену рублей на доллар по старому курсу были объективно неисполнимы. Но вот суверенный дефолт, то есть отказ от выплат по государственным ценным бумагам, был совершенно не обязателен, деньги можно было просто напечатать. Однако в этом случае монетизация экономики сильно бы выросла и в результате влияние либеральной команды Гайдара – Чубайса, которая контролировала Минфин и Центробанк, сильно бы упало на фоне роста влияния других властных группировок. В том числе ориентированных на другие глобальные проекты.

Двойной дефолт (суверенный и банковский), объявленный либеральной командой, был связан как раз с тем, что эта группа пыталась уничтожить ту часть новой, предпринимательской экономики, которая выросла независимо от них, находилась вне их контроля и серьезно конкурировала с частью элиты, образовавшейся в процессе приватизации. Дальнейшее развитие этой темы не входит в задачу этой книги, но описать масштаб проблемы было необходимо для того, чтобы понять, что ее повторение неминуемо создавало проблемы того же масштаба и для США. Отметим, что к концу 2023 года такая ситуация там все-таки возникла.

Но возвращаемся к системе денежного обращения. Что такое объем денег, находящихся в обороте (для США, напомним, наиболее близкое приближение – агрегат М3)? Это тот объем денег, который возникает в финансовой системе из наличных денег (агрегат «денежная база») за счет механизма кредитной мультипликации.

Суть этого механизма может быть объяснена следующим образом. Пусть в нашей стране всего один банк, который имеет уставной капитал 1 рубль. Тогда его валюта баланса составляет ровно этот самый рубль, который находится и в активе (в виде денег в кассе), и в пассиве (обязательства перед владельцами банка, которым этот рубль принадлежит). Но банк может выдать этот рубль строителю Пете, который получит кредит на строительство дома.

В результате банк открывает Пете кредитный счет, на который переводит рубль (уже электронный). И баланс увеличивается: в активе уже два рубля (наличный рубль в кассе и рубль с процентами, который Петя обязался вернуть), как и в пассиве (обязательство перед владельцами и рубль, который нужно дать Пете на его строительство).

Дальше Петя открывает счета своим работникам и переводит на них часть кредитных денег. Еще часть он выплачивает своим поставщикам, у которых счета в этом же банке. В результате активы банка, как и пассивы, вырастают еще сильнее. А наличность как была, так и осталась – рубль. Собственно, суть денежной политики со стороны надзорного органа состоит как раз в том, чтобы пирамида добавляемых таким образом денег (а соответствующий процесс как раз и носит название кредитной мультипликации или кредитной эмиссии) была под контролем.

Для этого используются два основных инструмента: ставка процента и резервирование. Суть резервирования состоит в том, что банки при любой операции по выдаче кредита должны переводить в Центробанк некий резервный депозит, объем которого зависит как от риска операции, так и от текущей экономической конъюнктуры. При этом денежная база – это как раз наличные деньги, которые центральный банк вбросил в экономическую систему (т. е. результат денежной эмиссии), находящиеся в банковской системе или на руках у населения, а денежный агрегат М3 как раз и описывает полный объем денег, возникший в результате кредитной эмиссии.

Отмечу принципиальную разницу между денежной эмиссией и кредитной: первая – это увеличение денежной базы центральным банком, вторая – рост денег в обороте за счет действий банковской системы при неизменной денежной базе. Теоретически может иметь место сокращение денежной базы при кредитной эмиссии, и наоборот. Так вот, второй ключевой показатель денежной системы государства – это кредитный мультипликатор, который мы для США будем считать равным отношению агрегата М3 к денежной базе.

В норме в сбалансированной экономике он должен находиться в пределах от 4 до 6, его превышение означает, что в экономической системе начинается избыточное кредитование финансового сектора, что обычно свидетельствует об образовании финансовых пузырей. Если он меньше, то банковская система работает неэффективно, с учетом описанной выше стратегической задачи банковской системы в части снижения рисков в экономике, и это означает, что уровень рисков в системе выше, чем могло бы быть, т. е. система недополучает прибыль. В случае российской экономики это связано с тем, что прибыль выводится во внешний по отношению к рублю финансовый контур.

Отметим, что монетизация экономики и кредитный мультипликатор – не совсем независимые показатели: рост одного обычно ведет к росту другого и наоборот. Так, в России 90-х годов, перед дефолтом, денежный мультипликатор опускался до уровня 1,2. После дефолта этот уровень, кстати, вырос, но до нормального значения так и не поднялся, находясь в интервале от 2 до 2,5. А теперь, поняв логику базовых моментов теории денежного обращения, мы можем вернуться назад и объяснить все тонкости политики ФРС США.

Поскольку в США перед началом кризиса 2008 года в финансовом секторе образовались крупные финансовые пузыри (в недвижимости, связанные с так называемой субпрайм-ипотекой, и на фондовом рынке), то кредитный мультипликатор сильно вырос и достиг величины 17. При, в общем, крайне низкой для масштаба американской экономики денежной базе. Напомним, что при этом в денежную базу для США входят только те наличные деньги, которые обращаются в ее экономике; наличные доллары, которые вывозились за пределы страны, тут не учитываются. В условиях кризиса и разрушения этих пузырей ФРС США начала денежную эмиссию (т. е. увеличение денежной базы), но кредитный мультипликатор падал, поскольку взаимное кредитование банками друг друга стало сокращаться, исчезал предмет для финансовых спекуляций. В результате наличная часть денежной массы росла, а кредитная – падала (рис. 47.)

Рис. 47. Денежная база в США

Источник: Federal Reserve Bank of St. Louis (FRED), ресурс NowAndFutures с 2016 года – оценка

К середине 2014 года денежная база выросла до 3,5 трлн долларов (было напечатано около 2,7 трлн долларов), т. е. примерно в 4 раза, а кредитный мультипликатор упал до величины, чуть большей 4 (т. е. сократился в 4 раза). При этом сам агрегат М3 остался практически прежним, количество денег в обороте не изменилось! Из-за этого и инфляции не было!

Отметим, что это только один вариант денежной эмиссии без инфляции, другой продемонстрировал В. Геращенко, который с конца 1998 по 2002 год (когда он был вынужден покинуть пост руководителя российского Центробанка) увеличил уровень монетизации экономики России в 10 раз (с 4 до 40%). При этом уровень инфляции непрерывно падал с крайне высоких последефолтных показателей! Как мы понимаем, в связи с тем, что за счет нормализации денежных платежей резко падала инфляция издержек. Отметим, что либеральная команда в России этого обстоятельств не поняла (или не приняла) до сих пор и феномен роста начала 2000-х объяснить не может.

Здесь нужно отметить еще одно обстоятельство. Дело в том, что описанный в формуле Фишера показатель «скорость оборота денежной массы» носит абстрактный характер, никто не умеет его считать. Но вот сравнивать относительную скорость можно. Понятно, что если инфляция растет, то скорость оборота денег увеличивается, держать их становится невыгодно. Соответственно при стабилизации экономики она падает. И если есть две условные экономические системы с одинаковым уровнем монетизации, но в одной мультипликатор высок (США до кризиса), а в другой – низок (те же США, но после 2014 года), то в них скорость оборота денег разная. В том числе потому, что в финансовом секторе скорость оборота денег выше, а после кризиса реальный сектор всегда проседает… Это создает различные сложные эффекты, но они выходят за рамки этой книги. За одним исключением, о котором ниже.

Понимание того, что без эмиссии финансовая система находится в крайне сложном положении, в общем, было у финансистов всегда. Действительно, главные активы банков – это накопленные домохозяйствами и корпорациями долги, и, если поддержка спроса упадет, это неминуемо вызовет спираль спада, которая сделает невозможным обслуживание этих долгов и тем самым обрушит финансовую систему.

При этом обсуждение реальных проблем финансовой системы совершенно не поощрялось. Наказание за нарушение этого запрета было довольно жестким, классическим примером является история с губернатором штата Нью-Йорк Элиотом Спитцером. Бывший прокурор штата Нью-Йорк и «гроза Уолл-стрита» в марте 2008 года объявил о том, что у страховых компаний недостаточно собственного капитала в преддверии кризиса, и потребовал, чтобы акционеры или увеличили уставные капиталы своих компаний, или передали бы управление своими компаниями, зарегистрированными в штате, регулирующей комиссии штата. То есть фактически признали предбанкротное состояние.

Срок на это действие он дал в две недели, но уже через несколько дней США потряс грандиозный скандал: одного из потенциальных фаворитов на предстоящих президентских выборах Спитцера журналисты поймали в мотеле с «девушкой по вызову». Поскольку Спитцер в бытность свою прокурором еще и с проституцией боролся, его заставили уйти в отставку. И тема со страховыми компаниями как-то затихла. А уже через полгода одна только компания AIG получила из бюджета много десятков миллиардов долларов для покрытия дефицита…

Хотя публично обсуждать проблемы было запрещено, денежные власти, как и аналитики крупных банков, прекрасно понимали, что рано или поздно счастье должно закончиться. Просто потому, что, когда кредитный мультипликатор денежной системы США снизится до 4, необходимо будет принимать одно из двух жестких решений: либо останавливать эмиссию, либо продолжать ее, но в условиях начинающейся инфляции. И вот в этот момент встал уже упомянутый выше вопрос противоречия, возникший по итогам Бреттон-Вудской конференции в далеком 1944 году.

Дело в том, что практически все институты Бреттон-Вудской системы – международные. За исключением регулятора и эмиссионного центра самого доллара, Федеральной резервной системы США, которая действует в соответствии с национальным законодательством конкретной страны, Соединенных Штатов Америки. Да, конечно, управляется ФРС элитой «Западного» ГП, которая носит вполне себе транснациональный характер, но это только до начала реально серьезного кризиса. А высокая инфляция такой кризис в экономике США вызовет безусловно, экономика с высоким уровнем разделения труда (т. е. с длинными технологическими цепочками) просто не может существовать при повышенном уровне инфляции. Поскольку разрушается система прогнозирования и управления финансовыми и материальными потоками.

Отметим, что это проблема именно США, ну, возможно, частично Евросоюза. Для, скажем, таких крупных стран Латинской Америки, как Бразилия или Аргентина, эта проблема была решена очень просто: все бухгалтерские и хозяйственные выкладки велись в долларах США, только окончательные расчеты проводились в национальной валюте. Соответственно, влияние внутренней инфляции на хозяйственную деятельность было достаточно ограничено. Для США, у которых нет внешней шкалы расчетов, этот метод, разумеется, неприменим.

Но вернемся к ситуации начала 2010-х годов. Для того чтобы сохранить свой главный ресурс – эмиссию мировой валюты, элита «Западного» глобального проекта (бенефициары Бреттон-Вудской системы) должна была вывести контроль над эмиссией из-под юрисдикции США. В противном случае в условиях резкого падения уровня жизни населения избежать эмиссии мировой валюты в интересах политической элиты собственно США было невозможно. Ну а в дальнейшем, как мы, собственно, сегодня и видим, это неминуемо повлекло бы за собой разрушение и самой Бреттон-Вудской системы.

Эта задача была не просто осознана, но и поставлена и даже принята к реализации. Поводом стало обсуждение антикризисной политики после начала острой стадии кризиса в рамках нового (точнее, обновленного) формата лидеров 20 крупнейших по экономике стран мира – G20.

Логика в этой схеме была та же самая, которая использовалась после острой стадии первого ПЭК-кризиса в 10-е годы прошлого века, только уже не в национальном масштабе, а в масштабе финансовой системы всего мира. Тогда для поддержания кредитной системы был создан инструмент рефинансирования (т. е. снятия части рисков) банков – Федеральная резервная система США. Сейчас было предложено создать над мировыми центробанками единый регулирующий орган под условным названием «Центробанк центробанков». С теми же самыми задачами: снятия рисков, но уже не с коммерческих банков, а с банков центральных.

На протяжении нескольких месяцев эта тема была доминирующей не только на страницах финансовых и экономических СМИ, но и в переписке ответственных исполнителей и глав стран – участников G20. Разумеется, описывалась она как единственно возможная конструкция, гарантирующая выход из кризиса (аналогии с ситуацией 1913 года, впрочем, не упоминались).

Уже было решено, что институционально центробанк центробанков будет создан на базе МВФ, что он будет эмитировать новую мировую валюту на базе внутренней валюты МВФ («специальных прав заимствований»), что он будет выделять лимиты национальным центробанкам, в рамках которых они только и могут заниматься эмиссией национальных валют… Возможно, были достигнуты и другие договоренности, но они остались за кулисами.

Тема активно обсуждалась, и сторонники «Западного» проекта в аппарате госорганов США активно его поддерживали. С учетом имеющейся у меня инсайдерской информации (не думаю, что я открою тут большую тайну) могу сказать, что в конце 2010 – начале 2011 года переписка глав государств в рамках G8 и G20 по большей части была посвящена именно созданию центробанка центробанков. Это обстоятельство особо не афишировалось (публично озвучивались другие политические моменты), но тем не менее эта проблема и в СМИ занимала серьезное место.

В частности, после того как стало понятно, что базой для центробанка центробанков должен был стать МВФ, очень серьезно обсуждалась тема перераспределения квот в уставном капитале этой организации. Самую большую активность по понятной причине проявлял Китай, и он даже что-то получил. «Что-то» – потому что переговоры до конца доведены не были, в мае случилось знаменитое «дело Стросс-Кана».

Предшествовала ему 3 апреля 2011 года концептуальная речь на ежегодном заседании МВФ и Всемирного банка. В ней Доминик Стросс-Кан заявил, что «вашингтонский консенсус с его упрощенными экономическими представлениями и рецептами рухнул во время кризиса мировой экономики, и остался позади». Стросс-Кан заявил, что именно выполнение правил «вашингтонского консенсуса», среди которых – стремление к достижению низкого бюджетного дефицита, бурному экономическому росту, свободному, никем не контролируемому финансовому рынку и либеральным налогам, привели к мировому финансово-экономическому кризису. С точки зрения Стросс-Кана, для преодоления неопределенности посткризисного мира необходимо создать новые принципы экономической и социальной политики как для мирового сообщества, так и для каждого отдельного государства.

Отметим, что эта речь вполне могла быть элементом публичной подготовки к созданию центробанка центробанков (т. е. к работе, к которой Стросс-Кан уже просто по должности обязан был быть активно причастен). Но с точки зрения предыдущей пропагандистской модели (того самого «вашингтонского консенсуса»), в которой доминирующую роль играли как раз США, эта речь действительно стала серьезным нарушением устоев. И в Вашингтоне придание огласке причин кризиса (и речь в целом) расценили как вызов.

При этом сам Стросс-Кан, в конце концов, был всего-навсего наемным менеджером, пусть и высокопоставленным. И его выступление для многих в США стало символом того, что наднациональная элита «Западного» глобального проекта начала уже последние действия к лишению этой страны уникального статуса эмитента и контролера мировой валюты. Что требовало срочных действий.

Вскоре после своего выступления, 14 мая 2011 года, Стросс-Кан был снят с рейса и арестован в Нью-Йорке по обвинению в сексуальных домогательствах к служащей отеля, в котором он находился перед отлетом. При этом в попытке выпуска под залог до его отставки с поста руководителя МВФ ему было отказано. Зато сразу после отставки он был выпущен под залог и переведен под домашний арест. 2 июля 2011 года нью-йоркский суд освободил Стросс-Кана из-под домашнего ареста в связи с новыми обстоятельствами дела, уголовное дело было прекращено. При этом тема «центробанка центробанков» в переписке глав государств исчезла сразу после ареста, уже в середине мая (здесь я ссылаюсь на ту же самую инсайдерскую информацию), и больше ни разу не поднималась.

Приведенная история вызвала массу различных объяснений, как достаточно логичных, так и конспирологических (например, желание Стросс-Кана поучаствовать в президентских выборах во Франции, где он мог создать серьезную конкуренцию другим кандидатам), которые активно педалировались в разных СМИ и аналитических материалах. Но, с моей точки зрения, все они не выдерживают конкуренции с приведенной выше: создание мировой ФРС, безусловно, является куда более весомым фактором мировой истории, чем выборы во Франции. Особенно если сравнить эти объяснения с той литературой, которая посвящена историческим основам создания ФРС в 1913 году. Здесь, кстати, тоже был создан колоссальный конспирологический слой, достаточно плотно прикрывающий реальную подоплеку событий.

Более подробно этот вопрос рассмотрен в нашей с Сергеем Щегловым книге «Кризис и Власть», которая вышла в 2023 году. И, как показывает тщательный разбор ситуации, вся эта история была глубоко эшелонированной операцией, которую государственная элита США провела против элиты «Западного» глобального проекта. А если еще добавить конфликт с базирующимся в Лондоне Иудейским глобальным проектом, то картина становится еще более сложной. Но в реальности это был первый звоночек внутреннего раскола до того несколько десятилетий более или менее единых западных, в широком смысле этого слова, элит.

Это единство было вызвано страхом перед СССР и было сформировано по итогам Второй мировой и Великой Отечественной войны. Но после распада мировой системы социализма и СССР этот страх исчез, соответственно, усилились внутренние противоречия капиталистического мира. И, хотя альтернативных технологических зон уже не было, мир представлял собой единую систему разделения труда, противоречия между элитами разных глобальных проектов и отдельных национальных элит остались. И начавшийся четвертый ПЭК-кризис очень усилил эти противоречия, а прошедшие с 2011 года десять с лишним лет еще больше их обострили…

Здесь нужно сделать небольшое отступление, связанное скорее с теорией элит, чем с экономикой. Именно дело Стросс-Кана является первой и главной причиной, по которой, я считаю, Обама, президент США на тот момент, не является представителем «Западного» ГП. В противном случае он, скорее всего, попытался бы проект создания центробанка центробанков поддержать. Впрочем, у этого вывода есть еще несколько причин, о которых я расскажу позже. Пока же можно отметить, что с точки зрения реакции на кризисные процессы в 2011–2014 годах в США установилось шаткое равновесие между элитой «Западного» проекта и альтернативными ему элитами, как представляющими другие глобальные проекты, так и чисто национальными.

Вообще, раскол элит западных стран по проектному принципу играет очень важную роль в событиях последних лет, в связи с чем в новом издании книги я даже добавил соответствующую главу. И, как следствие, схватка между ними ведет к невозможности сосредоточить ресурсы на каком-то одном направлении выхода из кризиса. Поскольку, как это неизбежно при конкуренции различных глобальных проектов, схватка у них идет за Власть, а обсуждение вопросов управления, в том числе выхода из кризиса, находится на вторых ролях.

Еще одно важное обстоятельство, которое формально к экономике не относится: объяснить поведение Обамы (и, как мы увидим ниже, сменившего его на посту президента США Трампа) без использования теории глобальных проектов достаточно проблематично. Для этого все время приходится апеллировать к чисто конспирологическим теориям о тайных группах, которые отстаивают свои интересы, противоречащие базовым групповым интересам финансистов.

В частности, возникают вопросы, как так получилось, что Элиот Спитцер был быстро и четко убран с политической сцены (явно руками финансистов), но при этом меньше чем через год никому не известному Обаме проиграла целиком стоящая на стороне банкиров Хиллари Клинтон? Откуда и почему вообще взялся Обама и как он сумел пролезть на свой пост? Почему денежные власти США столь демонстративно игнорировали и продолжают игнорировать симптомы того, что происходящий кризис не вписывается в либеральную экономическую теорию? И так далее.

Сам Стросс-Кан был в деле организации центробанка центробанков чистым исполнителем, через два месяца после описываемых событий срок его полномочий заканчивался, а сам он хотел участвовать в президентских выборах во Франции. Но за его спиной реальных акторов событий было не видно. И для них судьба самого Стросс-Кана была совершенно не интересна, что очень хорошо было видно по прессе, которая практически навсегда про него забыла сразу после отставки с поста главы МВФ. А если учесть, что обвинения в его адрес были сфальсифицированы (см. упомянутую книгу Хазина и Щеглова), становится понятно, что ключевым в этой истории является именно план по созданию «центробанка центробанков». Так что, скорее всего, это событие было первой крупной и публичной попыткой остановить дальнейшую экспансию «Западного» проекта.

Если сравнить «дело Спитцера» и «дело Стросс-Кана», разделенные тремя годами, то видны яркие аналогии. При этом первое было направлено на поддержку банкиров (элиты «Западного» проекта), а другое – против них. Но исполнители все равно были из одного инкубатора, других спецслужб в США нет. В любом случае уже тогда было понятно, что уровень напряжения перед началом острой стадии очередного ПЭК-кризиса достиг того масштаба, когда схватка переходит к непосредственным внутриэлитным столкновениям. И даже такие серьезные, но все-таки управленческие фигуры, как Спитцер и Стросс-Кан, становятся разменными фишками.

В общем, уже тогда стало понятно, что элита «Западного» глобального проекта, которая за счет ресурса эмиссии мировой валюты сумела практически объединить элиты всех стран мира, попала в сложное положение. Отдельные национальные элиты (что в России, что в Китае, что в США) начали все более и более серьезно рассматривать вопрос о выходе из Бреттон-Вудской модели. С соответствующим восстановлением финансового и экономического суверенитета. Собственно, мысли об этом появлялись и раньше, напомним, что неизбежность разрушения Б.-В. системы была достаточно полно описана еще в начале 2000-х годов (в том числе в книге А. Кобякова и М. Хазина «Закат империи доллара и конец Pax Americana», которая вышла в 2003 году). Но дело Стросс-Кана показало, что впервые с конца 80-х годов элита «Западного» проекта оказалась неспособна решить принципиально важный для себя вопрос. И этот процесс неумолимо продолжился.

Как мы знаем, многочисленные попытки американских политиков не допустить создания частного центрального банка (ФРС) в начале ХХ века не завершились успехом. С одной стороны, это сильно ударило по национальной элите США, с другой – после 1991 года США стали в рамках экономической модели «Западного» ГП мировым экономическим и политическим лидером. Правда, за это пришлось заплатить дорогую цену, доля США в мировой экономике с 1944 года (года Бреттон-Вудской конференции) по настоящее время уменьшилась с более чем 50 до 18%, по оптимистическим подсчетам, и до 14% – по пессимистическим.

И когда по итогам начала острой стадии четвертого ПЭК-кризиса стало ясно, что США ждет серьезнейший экономический кризис, все поняли, что и на политическом уровне это неминуемо вызовет мощнейшее столкновение транснациональных финансовых элит («Западного» ГП) и национальных элит США. Пока маятник качается – национального политика Трампа сменил ставленник банкиров Байден, потом снова вернулся Трамп… В общем, окончательной победы пока ни одна сторона не достигла. Впрочем, детали этого процесса – в последующих главах.

Когда к середине 2014 года кредитный мультипликатор в США упал практически до 4, стало понятно, что продолжать процесс эмиссии дальше невозможно, поскольку он неминуемо вызвал бы серьезный рост инфляции издержек. Для американской экономики с ее очень высоким уровнем разделения труда это – неизбежная катастрофа, допустить которую денежные власти не могли никак. И по этой причине президент США Обама и руководство ФРС остановили эмиссию.

Теоретически можно предположить, что такое решение было принято руководством ФРС самостоятельно, формальные показатели денежной статистики давали для этого все основания. Однако после дела Стросс-Кана все руководители ФРС уже отлично понимали, что излишняя самостоятельность в принятии столь кардинальных, в реальности – политических, решений может лично им стоить очень дорого. По этой причине я глубоко убежден, что руководство ФРС не просто держало Белый дом в известности о складывающейся ситуации, но и обратилось с прямым запросом относительно своих полномочий в этой ситуации.

В этом месте необходимо сделать важное отступление, поскольку решение Обамы от 2014 года, еще даже не принятое, породило целую серию политически важных последствий. Которые, в свою очередь, повлекли за собой в том числе и базовые экономические решения, принципиально влияющие на нашу жизнь последних лет. Но говорить об этом преждевременно, пока не будут описаны экономические особенности и закономерности кризиса 2008 года, который перевел в острую стадию последний ПЭК-кризис капитализма.

События сентября 2008 года практически полностью совпадали по внутренней механике с кризисом весны 1930 года: и тогда, и в наше время начался дефляционный шок (резкое падение частного спроса), связанный с разрушением незадолго до того обрушившихся финансовых пирамид. Механизмы создания этих пирамид мы описали выше, как и то, как стимулировался частный спрос. Причины этого шока мы, в общем, тоже понимаем и с точки зрения микроэкономики (приведенная выше сказка), и с точки зрения управления экономическим ростом (т. е. с позиции макроэкономики).

Разница ситуации 2008 года с 1930-м состоит только в двух обстоятельствах. Первое – тогда рухнули все пузыри, которые были на финансовых рынках. Сейчас – один, фондовый, остался. Связано это с тем, что в то время эмиссия доллара была ограничена золотым стандартом, сейчас же она разрешена, и это второе обстоятельство. Иными словами, кризис начала 30-х годов развивался по дефляционному сценарию, а в 2008 году его быстро перевели на сценарий инфляционный.

Но каков масштаб этого, нынешнего, кризиса? Можем ли мы оценить, где остановится тот экономический спад, который практически неизбежен – и в соответствии с историческим опытом, и в соответствии с приведенной выше моделью? Для ответа на этот вопрос вспомним некоторые положения мейнстримовской (неоклассической) теории.

Она утверждает, что нормальное состояние экономики – равновесное. Если какие-то внешние обстоятельства – политика государства, изменение природных условий или еще что – выводят экономическую систему из равновесного состояния, то она начинает самопроизвольно в нее возвращаться. И чем сильнее отклонение от равновесного состояния, тем большее усилие нужно, чтобы процесс возврата к равновесию остановить или даже замедлить.

Я не буду утверждать, что это утверждение верно всегда и везде, не исключено, что единого равновесного состояния просто в природе не существует, что оно само может довольно сильно меняться. Или же, что еще более сложно, на фазовом пространстве мировой экономики есть несколько притягивающих точек. И тогда переход от одной к другой должен сопровождаться резкими изменениями параметров (аналог фазового перехода в физике).

Я являюсь по образованию специалистом по теории динамических систем, поэтому много чего могу сказать по этому вопросу. Беда в том, что это явно выходит за границы базовой экономической теории. Так что просто констатируем, что разработанная в конце 70-х годов и принятая в 1981 году в США экономическая программа («рейганомика»), которая предполагала постоянное кредитное стимулирование частного спроса, неминуемо сдвигала параметры экономической системы от прежнего (относительно) равновесного состояния.

До ее принятия равновесные макроэкономические параметры для американских домохозяйств выглядели примерно так: совокупный долг – не выше 60–65% от годового дохода, сбережения – порядка 10% от реально располагаемых доходов. К 2008 году эти параметры изменились следующим образом: средний долг стал выше 130% от годового дохода, сбережения –5–7%.

Отметим, что последняя цифра, которая еще в 2008 году не ставилась под сомнение, в последующие 5 лет была нивелирована за счет статистических ухищрений, так что в последних официальных данных она находится около нуля. В этом вообще очень серьезные проблемы с американской статистикой – цифры, на основании которых делались наши расчеты и в 2000–2001 годах, и позднее, сегодня уже найти невозможно. Поскольку методики расчетов несколько раз менялись принципиально, и много раз локально, и каждый раз временные ряды пересчитывали назад.

Разумеется, к той, старой, реальности эти новые цифры уже отношения не имеют. И дело даже не в том, что новые методики содержат разного рода специфические показатели, вроде «гедонистических индексов», которых раньше и в помине не было. Проблема в том, что структура экономики довольно серьезно меняется каждые полтора-два десятилетия и новые методики к старой структуре экономики могут быть неприменимы (выдавать серьезные ошибки). Ну, например, до создания ФРС доля прибыли, которую перераспределял в свою пользу финансовый сектор в экономике США, была 5%, в 60-е годы поднялась до 20%, а к началу кризиса 2008 года достигла 70%, а доля промышленности, соответственно, упала. Как можно сравнивать такие разные экономики?

Если возвращаться к основной теме, то неизбежно возникают два вопроса. Первый: за счет чего был достигнут такой серьезный отход от положения равновесия? И второй: насколько сегодня спрос американских домохозяйств выше равновесного? Отметим, что сравнивать спрос с реально располагаемыми доходами нельзя, поскольку, как только поддержка спроса начнет сокращаться, тут же начнут падать и доходы. Так что точка равновесия лежит существенно ниже, чем текущие доходы домохозяйств, тем более их текущие расходы.

На первый вопрос я уже ответил в рамках сказки про человека, который берет в банке кредит на стиральную машину. А соображения о масштабе структурных искажений экономики США объясняют, зачем нужно было обязательно повышать объем государственного долга – с целью сохранения экономического роста. Но сейчас я хотел бы их обсудить с более технологической точки зрения.

Первый момент, на который хотелось бы обратить внимание, – это то, что структурные искажения (во всяком случае, когда они превысят некоторые пороговые значения) должны быть заметны как-то достаточно просто. В начале 2000-х мы изучали межотраслевой баланс США, но это очень серьезная и квалифицированная работа. А нет ли более простого способа их увидеть? Выясняется, что есть (рис. 48).

Рис. 48. Динамика основных финансовых показателей экономики США в 1959–2017 годы. Логарифмическая шкала без учета влияния гедонистических индексов

Источник: Federal Reserve Bank of St. Louis (FRED)

На приведенной картинке размещены на одном графике показатели финансовой системы США (в логарифмической шкале). Поскольку все они отражают состояние единой экономической системы, то и изменяться, в общем, должны более или менее в унисон. В то же время мы видим, что эти показатели дважды разделились на две группы: в начале 80-х (как мы понимаем, с началом стимулирования частного спроса в 1983 году) резко прибавили совокупный долг и долг домохозяйств, а после кризиса 2000–2001 годов стали расти денежный агрегат М3 и денежный поток относительно ВВП и частных доходов.

Отметим, что после 2020 года этот график во многом теряет смысл, поскольку ковидный карантин и колоссальная прямая государственная поддержка не только усугубили общий структурный кризис, но и «сбили» более или менее устоявшиеся тенденции и механизмы. То есть он не показывает ту красивую регулярную картинку, которая была до того:

Рис. 49. Аналогичный график за 1959–2023 годы

Еще более убедительно эта картинка выглядит на графике, который я взял из аналитических обзоров Сергея Егишянца (по данным на 2005 год) (рис. 50).

Если смотреть на экономику как на организм, то эта ситуация выглядит примерно так, если бы у человека левая нога стала расти существенно быстрее правой руки. Или же печень стала бы по объему в три раза больше, чем обычно. То есть внутренние пропорции организма, в нашем случае экономического, стали радикально меняться.

Рис. 50. Показатели финансовой системы 1995–2004 годов

Ситуация эта совершенно неестественная. Нет, это не значит, что ей нельзя найти объяснения, но сама по себе такая картинка очень убедительно объясняет наличие того самого структурного кризиса, который мы описываем. Разумеется, можно предположить, что радикально изменилась экономическая модель и в ней резко выросло значение финансового сектора, но проще все-таки сделать вывод, что модель осталась прежней, просто финансовый сектор использует эмиссию для перераспределения в свою пользу образующейся в экономике прибыли.

И аргумент тут очень простой: конечный спрос, который и определяет масштаб воспроизводственного контура, рос самым медленным образом! А если рассматривать не спрос, а зарплаты, так они не выросли вообще и по покупательной способности находятся сегодня на уровне конца 1950-х годов!

Можно привести массу примеров. Для иллюстрации можно взять такие данные: во время Великой депрессии средняя цена дома в США была примерно в 3 раза больше средней зарплаты. Сегодня (осень 2023 года) – в восемь раз. Стоимость автомобиля составляла 46% годовой зарплаты, сегодня это 85%. На аренду уходило всего 16% годовой зарплаты, сегодня это 42%. Разумеется, результат зависит от методик – и определения средней цены, и определения средней заработной платы, – но общее падение покупательной способности реально располагаемых доходов населения налицо.

Как был достигнут приведенный выше результат, мы уже, в общем, тоже объяснили: банковская система в начале 80-х годов прошлого века позволила домохозяйствам рефинансировать свои долги, т. е. стало возможным старые кредиты погашать за счет новых (это было частью политики «рейганомики»). А для того чтобы при этом не падал спрос, начали снижать стоимость кредита. В 1980 году учетная ставка ФРС США была равна 19% (Пол Волкер, тогдашний глава ФРС, боролся с инфляцией), к декабрю 2008 года она стала фактически равной нулю. И экономическая система начала самопроизвольное движение к равновесному состоянию, т. е. снижать частный спрос, стимулирующийся почти 30 лет.

Сейчас США активнейшим образом стараются поддержать частный спрос другими методами, к ним мы еще вернемся. Но тогда, в 2000-е годы, создалась крайне удобная для оценки масштаба ситуация: спрос домохозяйств стимулировался в основном за счет роста их долга и снижения сбережений, т. е. двух легко определяемых в статистике факторов. И на ее основании можно дать примерную оценку этого спада.

Если на начало кризиса сбережения были –5%, а должны быть 10% (напомню, историческая норма для США), то всего спрос за счет роста сбережений сократится примерно на 15% от реально располагаемых доходов населения на осень 2008 года, которые тогда составляли примерно 11 трлн долларов. То есть завышение спроса за счет снижения сбережений составило около 1,5 трлн долларов в год (рис. 51), что видно из уже приведенного выше графика.

Далее спрос стимулировался за счет роста долгов домохозяйств – на момент кризиса совокупный долг составлял около 15 трлн долларов, рос он на 10% в год.

То есть и здесь масштаб стимулирования на момент кризиса – около 1,5 трлн долларов в год. Кстати, совпадение этих цифр – косвенное свидетельство их достоверности; если задача состоит в увеличении спроса, то нужно все источники задействовать по полной программе; если один из этих источников стимулирования спроса сильно превышает второй, это значит, что меньший еще можно увеличивать. Это, кстати, одна из причин, по которой я считаю, что цифра –5% для сбережений в середине 2000-х годов более достоверна, чем современные данные. Итого получается 3 трлн долларов превышения спроса домохозяйств над их реально располагаемыми доходами с точки зрения потенциально равновесной экономической системы.

Рис. 51. Рост долгов домохозяйств (потребительский кредит и ипотека)

Источник: Federal Reserve Bank of St. Louis (FRED)

Вот эти 3 трлн долларов превышения расходов над доходами и есть источник структурных искажений экономики США. И совершенно очевидно, как это подробно будет показано в следующей главе, что бесконечно находить новые источники их поддержания не получится. И если отрицательные сбережения граждан, которые устойчиво получают свои доходы, могут игнорироваться довольно долго, то с ростом долга ситуация иная. Собственно, кризис осени 2008 года, с моей точки зрения, произошел как раз потому, что рефинансирование частного долга за счет снижения ставки стало невозможным.

Кстати, здесь нужно отметить, что учетную ставку, в отличие от ставки по депозитам, сделать отрицательной невозможно. Дело в том, что если банки начнут выделять деньги под отрицательный процент (ну или центробанки начнут выделять банкам кредиты аналогичным образом), то немедленно найдутся умники, которые возьмут утром кредит в «стопицот триллиардов» долларов, вечером их вернут и унесут из банка вполне себе полновесные доллары как отрицательную ставку банка. Депозиты другое дело, тут просто от концепции «банк платит за привлечение денег» происходит переход к концепции «клиент платит за сохранность своих средств».

Отметим еще одно обстоятельство, которое подробно будет обсуждаться в следующих главах. Дело в том, что «тяжесть» долга для должника зависит не столько от непосредственно тела долга, сколько, скорее, от масштаба выплат по его обслуживанию. Соответственно, в США выплаты после 2008 года (и до начала серьезного повышения ставки в 2022 году) были незначительны. Но экономика едина, и низкие процентные ставки приводили к (на первых порах неявному) перегреву экономики, в первую очередь в финансовом секторе.

Грубо говоря, существенно вырос объем необязательных финансовых активов (которые, впрочем, частично включили в ВВП США), которые не приносили доходы, но под которые можно было брать новые кредиты. И, как следствие, пузырь на финансовом рынке активно рос. В результате мы увидели резкий рост инфляции в 2021 году и последующие негативные последствия. Впрочем, об этом – ниже.

И теперь переходим к ключевой теме этой главы, масштабу кризиса. Для его описания рассмотрим приводимый здесь рисунок. Все параметры даны в показателях 2008 года (на момент начала кризиса), при этом мы и современный этап считаем по старым методикам, с учетом реальной инфляции, при которой роста ВВП с 2008 года нет (рис. 52).

По горизонтальной оси – время, по вертикальной – масштаб в долларах. Линия 2 на этом графике – доходы американских домохозяйств. Они практически не менялись до начала кризиса. Линия 1 – расходы домохозяйств, они до момента Ч0 (это осень 2008 года) росли, а потом расти перестали. Точка Ч1, нам пока неизвестная, – начало резкого спада, Ч2, тем более неизвестная, это окончание спада. После нее может начаться рост, правда, пока не очень понятно, за счет какого механизма.

На сегодня точку Ч1 уже можно предварительно определить, судя по всему, это конец лета – начало осени 2021 года, момент резкого скачка инфляции в США. Именно как ответ на эту инфляцию денежные власти стали повышать ставку, инфляция упала, но зато экономический спад стал практически явным.

Рис. 52. Оценка масштаба предстоящего кризиса

Можно с большой долей достоверности сказать, что точка Ч2 будет достигнута после того, как линия 1 догонит линию 2, т. е. главная структурная диспропорция последних десятилетий будет нивелирована. Хотя теоретически, если доля частных расходов в ВВП упадет очень сильно, рост частных доходов может начаться и до того, как закончится спад ВВП. Правда, на практике ПЭК-кризисов этого не происходило, дно кризиса всегда какое-то время было плоским, что и соответствует периоду продолжительных депрессий.

Собственно, процесс, который будет происходить между Ч1 и Ч2, это и есть нормальное движение экономики в полном соответствии с неоклассической теорией, движение в сторону равновесного состояния, баланса доходов и расходов. А вот нынешнее состояние экономики США – неестественное, созданное искусственно, с целью любой ценой поддержать экономический рост в условиях начинающегося ПЭК-кризиса.

Соответствующий процесс очень хорошо заметен на примере второго ПЭК-кризиса, который произошел в начале 30-х годов прошлого века. Тогда спад продолжался два с половиной года (с весны 1930 до конца 1932 года), причем темпы спада составляли чуть меньше чем 1% ВВП в месяц. При этом эмиссии не было, т. е. кризис носил чисто дефляционный характер (цены падали).

Точка равновесия была достигнута в тот момент, когда ВВП страны упал примерно на 25% (в дальнейшем, за счет чисто деградационных процессов в экономике, спад усилился еще процентов на пять от исходного состояния), совокупное падение расходов граждан, т. е. уровня жизни, составило около 40%. Для экономики в целом это падение частных расходов было частично компенсировано увеличением расходов государства.

При этом, на первом этапе кризиса, когда темпы спада составляли около 10% в год, ограниченное в условиях отказа от эмиссии участие государства в 2–3% от ВВП было практически незаметно на фоне острого спада (что и стоило места президенту Г. Гуверу, хотя сегодня его действия оцениваются как абсолютно адекватные). А вот аналогичные меры уже Рузвельта (который пришел к власти весной 1933 года; в то время передача полномочий происходила не в январе, а позже) на фоне окончания быстрого спада оказались вполне заметны.

Нужно учесть и активную работу министра внутренних дел США Г. Икеса, который, создав систему американского ГУЛАГа, очень активно помогал экономике, не давая (точнее, остановив этот процесс) населению умирать голодной смертью. Правда, 2–3 миллиона человек все-таки от голода умерли. При этом эта поддержка была достаточно слабо монетизирована, и поэтому ее реальный вклад в ВВП явно занижен статистикой.

В результате, как я уже отметил, общий спад ВВП составил примерно 30–35% от уровня 1928 года, а падение уровня жизни населения (т. е. средних расходов) – около 40%. Но, еще раз повторю, это все происходило сразу после кризиса, поскольку ФРС не включала печатный станок. В нынешней ситуации все немножко иначе.

Понятно, почему нынешние денежные и политические власти текущее состояние хотят поддержать. Я уже описал, за счет какого ресурса в это состояние систему вводили до осени 2008 года (пока структурный разрыв увеличивался), частично описал, как остановили спад (до 2014 года, во всяком случае; остальные детали будут в следующей главе). Но после 2008 года главный структурный разрыв, между доходами и расходами домохозяйств, уже не рос, оставаясь примерно в постоянных рамках. И именно по этой причине мы можем сегодня оценить масштаб кризиса, т. е. то значение, до которого может опуститься уровень ВВП.

Точнее, такая ситуация была до ковидного карантина 2020 года, после него колоссальные бюджетные вливания ситуацию изменили, причем в худшую сторону. Но точно оценить масштаб этих изменений сложно, поскольку они происходили быстро, несистемно (частично просто в рамках ручного управления) и хаотично. Тем не менее в последующих главах мы попытаемся оценить их масштаб.

Но вернемся к оценке ситуации на конец 2019 года. Мы знаем максимальный разрыв между линиями 1 и 2, он составляет на момент Ч0 примерно 3 трлн долларов, причем 1,5 трлн из них получены за счет постоянного роста частного долга (со скоростью примерно 10% в год), а еще полтора – за счет снижения сбережений, которые в условиях острого кризиса неизбежно растут выше даже среднеисторических показателей. По мере развития кризиса расходы домохозяев будут падать, а это неминуемо повлечет за собой и падение доходов.

Поскольку снижение расходов распространяется по цепочке межотраслевого баланса, совокупное снижение доходов будет вызывать падение расходов, которое влечет дальнейшее падение спроса. И так далее по снижающейся спирали к равновесному состоянию между спросом и реально располагаемыми доходами. Это работает межотраслевой мультипликатор, который увеличивает общий уровень спада относительно базового структурного разрыва.

Как показывают эмпирические исследования различных кризисов и спадов, падение доходов до точки равновесия между ними и расходами домохозяйств превышает первоначальный разрыв между доходами и расходами. Важную роль тут играет мультипликатор по межотраслевому балансу, и составляет он для различных экономик и стран от 1,5 до 3. Т. е. точка равновесия между новыми доходами и расходами находится ниже старых доходов на величину в 1,5–3 раза больше, чем первоначальный разрыв между доходами и расходами).

При этом, если разрыв изначально был мал (т. е. межотраслевые цепочки снижения потребления не наталкиваются друг на друга), то этот мультипликатор близок к максимуму, а вот если он составляет десятки процентов от ВВП, то приближается к минимуму. Поэтому в нашем случае можно предположить, что этот мультипликатор скорее ближе к полутора, чем к трем.

Для примера можно привести исследования зависимости инфляции от роста тарифов в экономике России 2000-х годов. Они проводились в начале 2000-х группой консультантов под моим руководством по заказу Федеральной энергетической комиссии РФ, когда совокупный рост последних составлял порядка 2–4% в год. Тут мультипликатор оказался равен примерно двум, т. е. при прямом повышении цен от роста тарифов на 2% итоговая дополнительная инфляция составляла около 4%, и для ее достижения нужно было подождать несколько месяцев.

Если принять это правдоподобное предположение, то точка равновесия по частным доходам находится на уровне ниже нынешнего примерно на 4,5 трлн в год. Впрочем, тут нужно отметить еще одно очень важное обстоятельство. Дело в том, что 11 трлн, которые частный спрос вкладывал в ВВП, – это уже значение после учета внеэкономического стимулирования. Но и доходы домохозяйств, по официальной статистике, составляли в 2008 году 11 трлн. Совпадение этих цифр, конечно, случайность, но как так получилось, что домохозяйства получают столько же, сколько они потом, после стимулирования, вкладывают в ВВП?

А дело в том, что в американской статистике доходы домохозяйств даются до выплаты налогов. Вот и получается, что потери от выплаты налогов практически полностью компенсируются теми 3 трлн, которые пошли на стимулирование спроса. Три триллиона от 11 – это примерно от четверти до трети, что соответствует средней налоговой нагрузке на домохозяйства в США.

А теперь посмотрим на масштаб кризиса. Падение уровня жизни составит 4,5 трлн – но от уровня доходов после выплаты налогов! Если он соответствовал 8 трлн долларов, то, соответственно, равновесное значение соответствует уровню 3,5 трлн. С учетом падения цен и снижения реального уровня налогов (которые всегда происходят во время тяжелых кризисов) этот уровень можно оценить в 4 трлн. Напомним, что все это, разумеется, в ценах и оценках 2008 года, сегодня картина в номинале будет выглядеть существенно иначе.

Если посмотреть на ВВП, картина выглядит еще более ярко. Доля частного спроса в ВВП в либеральной экономике велика, в США на момент кризиса она была на уровне 70–75% (прямые расходы государства относительно малы). Снижение 11 трлн до 4 означает падение ВВП как минимум на 7 трлн, т. е. на 50%. А вот расходы государства резко вырастут, т. е. 3 трлн других пунктов, за счет которых формируется ВВП, можно оставить (напомню, мы даем оценку, а не анализируем точную модель).

Иными словами, мы получаем следующую картинку. ВВП США падает до равновесного (с точки зрения баланса спроса и доходов) уровня, и падение останавливается. ВВП снижается до уровня 4 трлн долларов (частный спрос) + 3 трлн долларов (другие статьи, главной из которых становится государственный спрос) = 7 трлн. То есть падение ВВП как минимум в два раза. А вот уровень жизни населения упадет с 11 трлн до 4, т. е. более чем на 60%. В реальности падение будет меньше, поскольку богатые будут сокращать свои сбережения и переводить их в потребление, но цифра 60%, безусловно, является критической, с точки зрения социальной стабильности.

Проверим теперь на аналогичной оценочной модели ситуацию 30-х годов прошлого века. Спад тогда продолжался с весны 1930-го до конца 1932 года, т. е. чуть больше чем 30 месяцев. Если исходить из падения ВВП примерно в 1% в месяц, то падение составило около 30%. Падение ВВП, как видно из предыдущего анализа, примерно в два раза выше, чем исходный структурный разрыв в 15% между доходами и расходами домохозяйств, отмеченный выше. Отметим, что разрыв такого же масштаба мы отметили в 2001 году по итогам исследований межотраслевого баланса 1998 года.

А вот по итогам 2008 года (т. е. через 10 лет) он существенно вырос, до 25% как минимум (3 трлн от 11 трлн расходов составляет чуть более 25%, а от 8 трлн реально полученных доходов – уже около трети). Это естественно, поскольку темпы роста финансовых пузырей обычно увеличиваются со временем. Иными словами, темпы роста частного долга в 10% в год существенно увеличили масштаб структурных диспропорций в экономике США. Теоретически, если бы в 2008 году денежные власти США не начали бы активную эмиссию с целью поддержки частного спроса, экономика США должна была бы перейти к периоду устойчивого спада. Сокращение ВВП при этом было бы примерно на 10% в год на протяжении примерно шести-семи лет. В реальности этого не произошло, и связано это с активной политикой денежных властей.