Как я уже неоднократно отмечал в начале книги, экономика является наукой общественной и в этом смысле очень зависит от всего комплекса доминирующих идейных и идеологических стереотипов. И, как видно из вышесказанного, для капитализма одним из таких практически обязательных стереотипов является идея прогресса. Грубо говоря, для любого участника расширяющегося рынка или, тем более, бенефициара этого процесса важным является оправдание причиненного этим процессом негатива. Как личное, так и внесенное в некоторую публичную идеологию, условный modus operandi капиталиста.

Оправдание это может быть регулярным, может – одноразовым, но в общественной мысли, тем более для еще недавно очень консервативного социума, такое оправдание не может не присутствовать. Более того, оно неизбежно будет влиять на политические и общественные модели любого капиталистического общества и тем самым формировать некоторые стереотипы его взаимодействия с окружающим миром. И по этой причине мне представляется категорически необходимым обсудить главное оправдание, которое уже 500 лет присутствует в публичном и образовательном/воспитательном/пропагандистском дискурсе любого капиталистического общества.

Оправдание это построено на том, что любое разрушение традиционных общественных систем признается логическим, адекватным и, по большому счету, гуманным по очень простой причине: оно ведет к большему прогрессу! Иными словами, пусть для кого-то разрушается жизненная ниша, они идут по́ миру или, даже хуже, умирают от голода. Но, как вознаграждение для выживших или тех, кто пришел им на смену, жизнь улучшается и – в целом все хорошо!

Отметим, что далеко не всегда все так просто, поскольку, например, совсем не все советские люди получали улучшение своей жизни после 1991 года (ну, как будет видно ниже, в реальности – с конца 80-х годов прошлого века). Да, автомобили стали сильно дешевле, ширпотреб появился в магазинах, но исчезло и бесплатное образование, и бесплатная медицина, и, главное, минимальная уверенность в будущем. И что лучше – вопрос очень сложный, в США количество принимающих антидепрессанты (что само по себе говорит о качестве жизни) явно зашкаливает.

События последних лет показывают, что, как только возможности для расширения рынков заканчиваются, уровень жизни населения резко сокращается, усиливается деградация общества и где этот процесс остановится – большой вопрос. Собственно, если непредвзятым взглядом смотреть на «чистое» западное общество, что в Западной Европе, что в США, то картина получается совсем неприглядная, интеллектуальная и культурная деградация зашкаливает. И нет никакой уверенности, что сами «передовые» капиталистические государства не рухнут под тяжестью этой деградации. Впрочем, об этом – ниже.

Я далек здесь от мысли предлагать ответ на вопрос, насколько прогресс ценен сам по себе. В целом это вопрос скорее философии, чем экономики, даже с упором на ее социальную составляющую. Важно то, что сам по себе прогресс, понимаемый как развитие технологической сферы, вовсе не ассоциировался с единственно правильным процессом развития человека. Более того, в консервативных обществах, а другим общество, в котором более 80% населения заняты в сельском хозяйстве, быть не может, прогресс в ряде своих проявлений вообще рассматривается как штука опасная и потенциально вредная.

Поскольку сельский житель знает точно, что если вечером смотреть за звездами, то утром не получится встать в 4 утра и подоить корову, если любоваться весенней природой и опоздать с посадкой овощей и зерновых культур, то следующей весной неминуем тяжелый голод со всеми вытекающими последствиями. И вообще, думать об изменении экономической среды можно только при условии наличия довольно больших резервов для выживания. Накопить которые совсем не так просто.

Иными словами, общественной поддержки приходящим капиталистическим методам не будет. Да, в консервативном обществе значительная часть населения пассивна (до идей всеобщей демократии еще идти и идти), но и небольшая активная часть общества (аристократия, купцы, религиозная элита) тоже должна рассматривать разрушение сложившегося порядка с большим подозрением. В конце концов, свое положение она получила именно в рамках старого порядка, и его разрушение чревато дополнительными рисками.

С точки зрения упомянутой выше возможной причины появления капитализма (малый ледниковый период и угроза самому существованию социума), теоретически можно было жестко ограничить в рамках феодальной системы управления потенциальных участников капиталистических отношений. В конце концов, просто определить, что, как землей могут владеть только дворяне, так и быть бенефициарами капиталистических предприятий могут быть только дворяне. И все. Да, конечно, это создало бы определенные проблемы (и уж точно сильно бы приостановило развитие пресловутого прогресса), но, скорее всего, задача была бы решена.

Есть, конечно, определенные сложности. Например, специфика общества Российской империи конца XIX – начала ХХ века состояла в том, что на фоне активно развивающихся капиталистических отношений продолжало существовать сословное общество. Которое дико раздражало всех (в том числе нижнюю и среднюю части того самого дворянства), кроме самой верхней части привилегированных сословий. И, как следствие неявного протеста, развилось специфическое для русской интеллигенции свойство – ненависть к собственному государству. Которая и породила массовый террор против государственных чиновников и в конце концов привела к революциям 1917 года.

Напомним, что переход от классической Античности к феодализму привел к практически полной замене старых римских элит, от них не осталось практически ничего. Да, разумеется, территория Западной Римской империи была захвачена племенами варваров, у которых была своя элита, а местная элита сильно пострадала от разрушения античного хозяйственного механизма, но не столь же сильно! Тем не менее этот переход разительно отличается от перехода XVI–XVIII веков.

В этот период сохранилась значительная часть феодальной элиты, хотя в ней появилось довольно много (процентов сорок) совершенно новых людей. Классический пример, наиболее известный, – появление династии Ротшильдов. Да и в России в XVIII веке возникло несколько новых династий, одни Меншиковы и Демидовы чего стоят. Но очень важное обстоятельство в том, что сохранилась и добилась успеха как раз та часть старой феодальной элиты, которая начала, что называется, жить «по-новому».

Иными словами, принципиально изменилась общественная идеология, и именно появление идеи «прогресса», который самим своим существованием и развитием оправдывает любые изменения, стало доминирующим фактором. Достаточно почитать школьные учебники, причем практически в любой стране. Да что далеко ходить, весьма враждебная капитализму теория Маркса – Ленина как некоторую очевидную истину включала в себя мысль о том, что смена общественных формаций происходит по мере увеличения производительности труда.

В начале этой книги я показал, что это утверждение неверно, но для Маркса, который родился примерно через три века после появления капитализма, оно было очевидным. Иными словами, настолько вошло в плоть и кровь всей системы образования к началу XIX века, что даже минимального сомнения в нем появиться не могло. Даже у такого жесткого скептика, как Маркс. И такое развитие событий не могло, разумеется, стать случайным, у него должна быть очень веская причина.

Как я уже отмечал, это книга не по философии, поэтому я буду ее упоминать только в случаях крайней необходимости. Пока же можно только отметить, что понимание того, что капитализм несет массу возможностей для разрушения старого порядка, не могли не заметить многочисленные силы в тогдашней элите. От монахов и священников, которые в силу своего происхождения не могли сделать карьеру в рамках католической системы, до мелких и средних феодалов, которые в ситуации климатических изменений находились на грани разорения. Плюс многочисленные междоусобные войны, которые очень обострились в ситуации разного рода пертурбаций, от климатических до эпидемиологических (чума, например).

И, с учетом того, что представители элиты отлично понимали, что такое карьера и как устроена система Власти (напомню, «Власть – это система конкурентного взаимодействия малых элитных групп», М. Хазин, С. Щеглов. Лестница в небо. М., 2016), в отличие от потенциальных новых капиталистов. И по этой причине они начали активную деятельность по разработке новых концепций, позволяющих повышать свой статус в рамках существующих властных конструкций, в том числе увеличивая свой ресурс за счет новых методов хозяйствования. Кстати, именно по этой причине, несмотря на новизну, понимание и освоение этих методов пришло достаточно быстро.

С противоположной стороны давление было достаточно жестким, одна инквизиция чего стоит. Отметим, что переломить силу часто можно только более жесткой силой, поэтому протестантские пасторы сожгли людей на порядок больше, чем инквизиция. Напомним, что Карл Смелый Бургундский уже в XV веке запретил на своей территории принимать доносы на ведьм с формулировкой о том, что этого мракобесия он не допустит. Чуть позже аналогичное решение приняла испанская инквизиция.

Но это – в спокойное время. После смерти Карла Смелого (напомню, Голландия была его территорией, и Испании она перешла через Карла V Габсбурга, который Карлу Смелому был правнуком по женской линии) в Голландию пришли протестанты и устроили там такой кровавый террор, что просто ужас. Испания (руками герцога Альбы) устроила контртеррор, так что кровь лилась рекой. Правда, историю пишут победители, поэтому виноват во всем оказался герцог Альба, а главным героем стал протестантский мифологический персонаж Тиль Уленшпигель.

Важно тут другое, история Голландии XVI века показывает, насколько сильным было противостояние. И, с учетом того, какой идейный базис был наработан католической церковью, неминуемо должна была быть придумана альтернативная идея. Отметим, что додумывали ее достаточно долго, например, важный вклад внес в это дело Макс Вебер со своей концепцией «протестантской этики», чьи труды относятся вообще к началу ХХ века. А тогда логика явно была другая. И вот вопрос, какая?

На этот вопрос пока однозначного ответа нет, но если мы посмотрим на тезисы Лютера, то у него никакого нового хозяйственного механизма нет. Не вызывает сомнений, что те представители старой элиты, которой двигали именно хозяйственные изменения, какие-то оправдания себе находили, причем на первом этапе построенные на интерпретации чисто религиозных догм. Но, как мы уже увидели, довольно быстро стало понятно, что меняется вся экономическая модель, причем при этом разрушается вся конструкция, выстроенная на религиозной догматике, не только католической, но и протестантской. Как ее ни упрощай.

И мне кажется, что самым первым стало изменение концепции времени. Периодическое время, характерное для консервативных обществ, стало становиться линейным, все большую роль стало играть движение вперед! Если для представителей старого хозяйственного уклада не посеять зерно, не посадить огород, не заготовить материалы для будущих изделий, предназначенных на продажу, было катастрофой, мир рушился, то для представителей нового уклада все было иначе.

Зачем заготавливать детали для телег, если можно делать только колеса, оббивать их металлом (инновация!), а потом продавать и закупать не только телеги, но и, например, зерно? Там, где оно растет лучше. Если можно всех своих крестьян посадить за ткацкие станки и начинать использовать мануфактурные технологии? Да, это создает проблемы (значительная часть рабочих на российских фабриках конца XIX века были сезонниками, они приходили работать осенью, после полевых работ и весной снова уходили в деревни), но выгода все-таки больше.

Ну а дальше начинается разработка философского (ну, или идеологического) обоснования всего этого процесса. И самое первое – это отказ от религиозного восприятия мира. Поскольку такой подход в базовых постулатах противоречит инновационному процессу. Который при капитализме должен быть первичен. Ну а инновационный процесс уж точно не периодичен, вчерашние инновации уже никому не нужны, думать нужно о новых.

И, как следствие, все большее и большее уважение начинают приобретать вольнодумцы, которые принципиально отказываются рассматривать мир с религиозной точки зрения. Они создают все новые и новые философские концепции, которые говорят о том, что мир познаваем, познаваем человеком и сам процесс познания самоценен и крайне полезен. Квинтэссенцией и логическим завершением этого подхода является формула Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его», но до нее в XVII–XVIII веках пока еще далеко.

Отсюда до концепции прогресса всего один шаг. И он довольно быстро был сделан, уже в XVIII веке все «приличные» государственные деятели не мыслили себе развитие своих государств вне концепции прогресса! Правда, около 200 лет от появления капитализма прошло. Почему? А дело в том, что первоначально речь шла не о прогрессе как универсальной концепции развития человечества, а только лишь о пользе от конкретных модернизаций. Но совокупный их результат появился уже через полвека, и это было видно невооруженным глазом на фоне предыдущего «периодического» времени, когда за несколько десятилетий могло не происходить практически ничего.

Мы подробно опишем этот эффект ниже, в главе, посвященной истории взаимодействия России с идеей модернизации, но из нее будет видно, что уже во второй половине XVI века Ивану IV станет понятно, что хозяйственный механизм страны нужно модернизировать. Но желательно без разрушения системы государственного управления. Ему это, как будет видно дальше, не удалось, но удалось чуть позже, и именно это позволило создать такое мощное явление в современной истории, как Россия. Но сама суть понятна: уже менее чем через 50 лет после появления капитализма накопленные модернизации дали качественно новый результат.

И этот результат много кто увидел, не только Иван Грозный. Именно в этот момент стало понятно, что этот эффект можно демонстрировать изменяющемуся европейскому обществу (в основном, конечно, на севере европейского региона) и подогнать под него философскую, а затем и идеологическую базу. Что и было сделано окончательно к концу XVIII века. Под идею прогресса была переведена вся научная и образовательная логика.

Отметим, что требования модернизации, пусть на первых порах и локальной, безусловно создали острую необходимость в кадрах, которые бы эту модернизацию поддерживали, не только на словах, но и на деле. И по этой причине именно в период зарождения капитализма появилась наука, в современном ее понимании. Точнее, в понимании модерна, эпохи промышленных революций, сегодня она все более и более отходит от стандартов XIX – ХХ веков, активно деформируясь под влиянием постмодернистской идеологии.

Именно в этот момент в качестве цели науки появилась концепция описания мира (и даже полного его описания, которая, правда, была на рубеже XIX–XX веков разрушена появлением квантовой механики и теорем Геделя о неполноте), а затем и его выстраивания в интересах человечества (или его «лучшей» части). И фраза Мичурина, которую он произнес уже в ХХ веке: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее – наша задача», является в этом смысле неявным лозунгом классического капитализма. Как и приведенная выше фраза Маркса.

Ну а под развитие науки, которая должна была рождать новые инновации, разумеется, была подготовлена новая философия, философия развития, основанная на идее прогресса. Она и появилась. Если посмотреть на классический исторический материализм в сочетании с политэкономией, то можно вспомнить (о чем я уже писал в начале главы), что смена формаций происходила в тот момент, когда принципиально повышалась производительность труда. И действительно, это верно для смены феодализма капитализмом, и мы выше уже объяснили почему.

Уже смена капитализма на социализм вызывает вопросы. С одной стороны, в результате колоссальной экономии ресурсов за счет отказа от свободной конкуренции производительность повышается. С другой, примат социальных технологий (не должно быть безработных, плата за труд должна быть существенно нивелирована) ведет к падению производительности. Но этот сложный вопрос можно не рассматривать, поскольку в случае Западной Римской империи это утверждение точно реальности не соответствует. И ошибка эта возникла как раз в результате победы концепции прогресса.

Маркс писал свою теорию во второй половине XIX века, когда прошли уже две промышленные революции и на идеях прогресса выросло как минимум три поколения философов, которые думали и писали исключительно в ее рамках. И даже если отвлечься от размышлений на тему того, какую цель преследовали создатели марксизма (есть гипотеза, что это было сделано для разрушения континентальных империй в интересах империи Британской), отказаться от концепции прогресса они никак не могли.

Отметим, что у Адама Смита этой вседовлеющей идеи прогресса, в общем, нет. Да, он восхищен идеями модернизации, но он еще видит вокруг патриархальную деревню, как и Маркс в Германии. Но Маркс переехал в дымную серую Англию, и то философское образование, которое у него уже было, получило серьезное подтверждение в практической реальности. Беда в том, что это же образование и эта же реальность создали для него серьезные проблемы в понимании исторического развития человечества.

Грубо говоря, теория Маркса отлично работала для описания конкретного исторического момента в конкретном регионе. Да, этот регион, воспользовавшись ситуацией, покорил практически весь мир. Но, как мы видим сегодня, ненадолго и, весьма вероятно, с очень тяжкими для себя последствиями. Впрочем, к этой теме мы еще вернемся, главное то, что все попытки описания истории человечества с точки зрения концепции прогресса к успеху не привели, что мы и увидели в начале книги.

Можно привести довольно много примеров. Еще в XVIII веке Китай был крупнейшей экономикой мира, и его поражение в войнах с европейскими странами в XIX веке совершенно не было предопределено. Это хорошо видно на примере Японии, которая, оставаясь абсолютно феодальным государством, смогла сформировать собственную технологическую зону (см. ниже). Это хорошо видно на примере России, которая сумела восстановить свою территориальную целостность после краха 1917 года и даже, более того, сумела адаптировать марксистские догмы в построение мощного индустриального государства.

А вот истории технологических деградаций своих исследователей не получили. Формально связано это с тем, что разрушение воспроизводственных контуров, которые всегда влекут за собой технологическую деградацию, происходили на фоне существования альтернативных контуров, которые активно развивались за счет ресурсов, высвободившихся от разрушенных. Можно вспомнить гигантский технологический рывок США 50–60-х годов – на материалах конфискованных немецких и итальянских патентных бюро (напомним, что именно в Германии создали первый компьютер, там полетели первый реактивный самолет и первый вертолет, там чуть не создали первую атомную бомбу).

Можно вспомнить, что колоссальный рост экономики США в «золотой век» Клинтона в середине 90-х годов (даже бюджет США тогда был бездефицитным) связан с захватом рынков, которые контролировал СССР. Только в авиационной сфере это было 30% мировых рынков! А сколько таких рынков было еще? Их адепты, для которых они были интересны и существенны, были проигравшими, их исследования никто не финансировал и никто ими не интересовался. В результате колоссальный пласт информации просто исчез из исторических исследований.

Именно с такой ситуацией я столкнулся, когда работал в Министерстве экономики. Тогда я задавался вопросом о создании внутренних резервов развития и много раз обращался к разным исследовательским структурам. Но все они достаточно жестко отвечали, что им не интересно изучать «покойников», а нужно изучать Запад вообще и США в частности, потому что развитие – за ними. А опыт «умерших» цивилизаций никому не интересен.

Сегодня мы видим, что ситуация довольно сильно изменилась и у Запада есть серьезные проблемы именно в развитии. Хотя несколько ключевых направлений (типа генной инженерии и IT-сферы с «искусственным интеллектом») у него пока остались. Но уже в сфере массового потребления есть серьезные проблемы, а с индустрией в широком смысле, скажем, в США вообще беда. И вопрос только в одном: начатая перестройка общественного сознания, целью которой является снижение потребления, достигнет успеха еще до краха экономики Запада с разрушением мирового долларового воспроизводственного контура или нет.

Ответ на этот вопрос будет дан в конце книги, но сама по себе его постановка говорит о том, что идея всеобъемлющего прогресса подошла к своему естественному концу. Концепция «30-минутных» городов, с ограничениями в передвижении и потреблении уже закрывает идею прогресса, да и логика массового потребления в ущерб саморазвитию давно поставила эту идею под сомнение. Беда в том, что в методологии экономической науки она по-прежнему является довлеющей и это создает определенные проблемы. В частности, есть серьезные подозрения, что современная «либеральная» экономическая наука не сможет найти адекватное описание текущих проблем и тем более сформулировать, как и куда нужно двигаться для того, чтобы начать посткризисное восстановление.

А без восстановления уже никуда не деться, поскольку вся мировая экономика на сегодня представляет собой единый воспроизводственный контур и его разрушение неминуемо вызовет определенную технологическую деградацию. И вопрос, собственно, в ее масштабе – что, как и где можно будет сохранить. Я, в рамках имеющегося у меня ресурса (Фонда экономических исследований Михаила Хазина и Агентства стратегического прогнозирования «Ковчег») пытаюсь ответить на эти вопросы, но наши возможности, безусловно, очень ограничены.

При этом, как будет видно, хотя мы и используем инструменты политэкономии, все-таки во многом апеллируем к логике Адама Смита (и Розы Люксембург), а не к логике Маркса, ровно для того, чтобы избежать доминирования идеи прогресса. Но в процессе дальнейшего описания развития мировой экономики нам к этому вопросу все равно придется не раз возвращаться.