Глава 30

Оставшийся день я переваривала новую информацию и старалась меньше думать про невыносимого инквизитора. Роже всё же выговор получил. Хоть винить его было особо не в чем. Марион всерьёз за него взялась и сделала всё, что обещала. Упёртая барышня.

На мой вопрос, когда она успела приехать и как ей удалось пробраться незаметно, Роже пояснил, что Марион сослалась на дурное самочувствие после всего пережитого, её отпустили, полагая, что девушка будет отсыпаться в своей комнате. Но вместо этого бестия переоделась в костюм служанки и сбежала из дворца, ведомая сильным чувством, которое невозможно было сдерживать.

— Теперь я могу надеяться, что на этом всё закончится? — строго спросила я у Роже, который смотрел виновато и не решался отвечать. В тот день у нас купили немного готовой керамики, и я зашла к помощнику в подсобку, чтобы отдать ему причитающуюся от продажи часть выручки.

— Она хотела бежать со мной, — буркнул парень. И тут же продолжил, увидев ужас на моём лице. — Но я сказал ей, что это невозможно. Всё и так зашло слишком далеко.

— Рада, что ты это понимаешь, — смягчилась я. — Но скажи, что ты чувствуешь к ней?

Парень пожал плечами.

— Не знаю. Она красивая и так неожиданно пришла в мою жизнь, что иногда, мне кажется, она немного… Как бы это сказать?

— Не в себе?

— Марион постоянно упоминает какие-то истории любви, о которых она читала в книгах, и что я будто сошёл со страниц её любимого романа. А я ведь даже читать не умею. Честно признаюсь вам, Катрин, я немного боюсь.

— Марион?

— Скорее, за неё. Она в опасности.

— Да. Неверная жена может сильно поплатиться за своё легкомыслие.

— Нет, дело не в этом. За ней ходит тень.

Я опешила.

— Что ещё за тень?

— Я сам до конца не понимаю. За некоторыми людьми она ходит по пятам. За дядей ходила незадолго до аварии. И когда я прихожу его навещать, она всегда рядом, стоит у его кровати. Возле Марион крутилась после покушения весь вечер. Сейчас она едва заметная, но не покидает её. Боюсь, это дурной знак. Совсем чёрная тень ходила за хозяином в последний день его жизни.

Замерла на вдохе.

Это что ещё за чертовщина?

— И давно ты видишь тени? — спросила я осторожно?

— Впервые увидел, когда мне было пятнадцать. Мы жили не здесь. Рядом была река, и сосед вечером туда отправился. Он был пьян, тень его преследовала. А утром мы узнали, что он утонул. Это просто воздух, я проверял, пробовал преграждать путь, отодвинуть. Но бесполезно. Меня не замечают.

— То есть, когда появляется это чёрное облако, вскоре человек умирает?

— Не всегда.

— Когда я работал у кузнеца, его жена после родов впала в горячку. Все уверены были, что она умрёт. Но доктор Плежу поставил её на ноги. И тень ушла. Она возникает, когда жизнь человека в опасности и ждёт. Но всегда уходит, если беда отступает.

Вот это да. Так значит, Роже обладает неким особым даром видеть предвестника смерти. Но ведь Пауль утверждал, что простые крестьяне магами быть не могут. Это привилегия аристократов. Какой всё же скучной была бы жизнь, если события, к которым все привыкли и считали аксиомой, хотя бы изредка не выбивались из общего ряда.

— И ты говоришь, что тень всё ещё преследует Марион?

— Да. Она бледная, но я её вижу. И я хочу помочь, — парень замялся. — Помочь Марион. Но не знаю, как. Может быть, нам и правда лучше сбежать отсюда? Тем более, что я сделал с ней то, на что не имел права. И как честный человек обязан…

— Боюсь, что так вы ещё больше бед на себя навлечёте, — оборвала я его. — Оставайтесь здесь. Но будьте осторожны.

Над Марион висела грозовая туча в прямом смысле этого слова. Опасность преследовала несчастную. И лучше всего, конечно, было как можно скорее выяснить, по чьему приказу совершили нападение на девушку. Но этим пускай занимается иквизиция. У меня же имеются и другие дела.

Вечером, когда солнце уже заглядывало в окно мастерской, я отворила дверь и приблизилась к кругу. За всеми делами некогда было вернуться сюда, чтобы снова испытать себя, бросить вызов. Почему нет?

Мне дали время на исполнение заказа. И времени этого было достаточно, чтобы хорошенько приноровиться, набить руку и явить миру то, на что я способна.

Где-то около часа я просто баловалась. Окунала руки в глину, раскручивая круг то быстрее, то медленнее. Из-под ладоней моих выходило то, что-то длинное и тонкое, похожее на подсвечник, то широкое и круглое, как шар. В изделиях моих отсутствовала симметрия, зато вдоволь имелось ляпов и мазлов, которые, как бы я ни старалась разгладить их, не уходили до конца. И на протяжении всего процесса я наблюдала, как искры покидают руки, прячутся в толще материала, а мне делается легче дышать.

Порывшись под прилавком и в шкафах, я отыскала нехитрый набор стеков, при помощи которых можно было создавать рельефные узоры, продавливая материал, или выравнивать поверхность. Но делать это следовало аккуратно, потому что мягкая глина от нажима сразу теряла форму.

Вскоре на подоконнике возле круга лежали перепачканные глиной губки, проволочные сетки стеки, а я, высунув от напряжения язык, формовала внутреннюю стенку сосуда при помощи ложки. Да, пришлось взять с кухни ложку, потому что руками не получалось. Слишком узким оказалось горлышко кувшина, а портить форму только для того, чтобы рука могла пролезть в него полностью, я не хотела.

Над нехитрым керамическим изделием, как оказалось, я колдовала весь вечер. И только когда солнце село, и глаза стали сопротивляться тонким, кропотливым работам в темноте, я выпрямилась, осознав, как затекли спина и плечи.

Но мне определённо понравилось то, что я сделала. Это могла бы быть ваза для небольшого букета полевых цветов. Тонкая, изящная, с волнистым узором по краю, она не выглядела особенно практичной. Но я и не собиралась организовывать массовое производство ваз. Тренировочный образец даже продавать не хотелось. Закреплю обжигом и себе оставлю.

Магнолия оказалась права. Несмотря на затраченные усилия, усталость и желание смочить глаза увлажняющими каплями, я вышла из мастерской в приподнятом настроении. Хотелось строить планы, думать о том, чего бы ещё добавить в линейку нашей продукции.

Самыми популярными среди изделий мастерской были кувшины, тарелки и горшки разных форм и размеров. Вазы брали редко. Ещё реже делали большие заказы. Но именно заказы помогали оставаться мастерской на плаву и регулярно выплачивать жалование работникам.

Со смертью Франсуа и несчастьем, которое постигло Пауля, ясное дело, производство встало. И всё же я продолжала делить с Роже скудную выручку от редких продаж. Но также добавляла к ней некоторую сумму из тайника.

Роже конфузился, грозился уйти, чтобы не чувствовать себя нахлебником. Но я всякий раз останавливала его. Потому что как бы дар ни оберегал меня, всегда спокойнее, когда в доме есть сильный мужчина, которому можно довериться.

Довериться. Мысль об этом давно меня не покидала. Роже ведь действительно был на редкость добрым, честным и надёжным. Марион, правда, совсем не это в нём разглядела. Но, может, ещё увидит, и, кто знает, как сложатся судьбы обоих.

И всё же я не могла признаться себе, что люблю этого человека, как может женщина любить мужчину. Да и весь этот выбор самого-самого всякий раз вызывал стойкое отвращение. Так ведь не делается. Любовь случается сама собой, её не ходишь и не ищешь специально с единственной целью отдаться человеку. В моём случае это даже как-то нечестно. Будто я не любовь жду, а того, кому бы слить ненужное. Фу, прям.

На следующий день сразу после завтрака я отправилась в мастерскую. Других дел у меня не намечалось, а потому свободные часы захотелось потратить с пользой.

На этот раз получилось два кувшина. Роже одобрил их и забрал на покраску, а я решила смастерить плошки. Тарелок в доме было мало. Видимо, себя хозяин не баловал, имея всего три плошки на весь дом.

Да, нас тут было немного. Но что, если придут гости? Теоретически же это возможно. А мы без тарелок.

К обеду я разогналась так, что догнать было бы ещё той задачкой. После четырёх широких тарелок с волнистым краем, которые, возможно, были не особенно практичны, зато симпатичны, мне захотелось сделать чашку. Полтора часа спустя, на печном подносе стоял целый набор изящных чашечек, почти одна к одной. Повозиться пришлось с ручками. Они всё норовили стечь или нарушить симметрию изделия. Но, в конце концов, я сумела поймать баланс, и вот уже тонкие ручки изящно изгибаются по краю, а в месте склейки ещё и обработаны фигурным стеком.

Да, не фарфор. Но почему бы не поэкспериментировать, если материал позволяет? А когда Роже покроет всё глазурью, от фарфоровых и не отличить будет.

Интересно, а он вообще изобретён здесь? Или всё из глины делается?

Хотела ещё чайник изготовить. Но тут уже мастерства мне не хватило откровенно. Изделие из множества элементов я физически не могла создать без особых расчётов и помощи. Возможно, Пауль научил бы меня сложным техникам, но всё говорило о том, что он не вернётся. И мне придётся постигать науку своим умом.

Вспомнив старика, я загрустила. Мне не хватало его. И не только потому, что Пауль стал бы меня учить. Они с Роже были первыми людьми здесь, кто по-доброму ко мне отнеслись. Я будто стала частью их семьи, и что-то подсказывало, именно Пауль воспитал племянника, а не гипотетические родители. Вот только откуда у парня умение предвидеть смерть, понять было непросто. И на этот вопрос ответить мог только Пауль, если вообще знал о способностях племянника.

Непреодолимое желание проведать дорогого мне человека заставило отложить все дела. И вместе с Роже мы вечером отправились в больницу.

Я привыкла, и меня не особенно задевали косые взгляды обитателй квартала, которые те бросали всю дорогу до больницы. Нас с Роже воспринимали парой. Сожителями, если быть точной. И судя по чрезмерному интересу прохожих, в обществе, куда меня занесло, подобное порицалось с особым смаком.

— Катрин! — несколько истеричный голос заставил вздрогнуть, а следом я увидела двух женщин, которые быстро семенили в моём направлении, пересекая улицу. Их я помнила со дня возвращения из дома инквизиции, вот только имён не знала. Маленькая и круглая и худая, высокая с длинным, острым носом поравнялись с нами.

— Как хорошо, что мы вас встретили! — начала пышка. — Ох, Катрин, детка, вокруг тебя столько слухов ходит. Но знай, мы им не верим!

— И что за слухи? — спросила я, не сбавляя шага.

Ответила худышка:

— Матильда вчера в церкви рассказывала, что ты публичный дом у себя устроила. Сама с Роже живёшь, так ещё и знатных господ принимаешь! Подарки получаешь от них! Скажи, ведь это неправда?

— Мы этой грымзе всё выскажем и обелим тебя перед людьми!

Обе выжидательно на меня уставились. Смотреть на Роже было больно. Несчастный весь покраснел как помидор и, казалось, готов был высказать женщинам всё, что думает. Но я опередила его. Нечего распаляться и давать волю эмоциям. В случае с распространением сплетен подобная реакция могла всё испортить.

Я остановилась, заставляя остановиться моих спутников.

— Господа, — проговорила я громко, чтобы слышали все, даже те, кто как бы невзначай увязался за нами. — Оправдываться я ни перед кем не стану. А в следующий раз, когда Матильда станет говорить гадости обо мне, о месье Роже и о других достойных людях, напомните ей, что, прежде чем выливать грязь на всех без разбора, нужно собственную помойку вычистить. Ту самую, в которой она живёт и смеет продавать выпечку. А теперь извините, нам с месье Роже нужно спешить.

Подхватив парня под руку, я потащила его в сторону больницы. Позади нас ещё долго переговаривались соседи, но я не слушала их. А вскоре краем глаза заметила, что Роже улыбается. Сама нервно усмехнулась.

— Ты чего? — спросила я.

— Ничего, — ответили мне. — Просто вы так ловко всё это сказали, и очень правильно. Мне самому всегда гадко было заходить в её лавку.

— Вряд ли мы чему-то полезному научили эту женщину, — сказала я, возобновляя путь. — Но встряску ей устроили. Надолго запомнит, как языком попусту молоть.

— Вас не тревожат слухи?

— Нет, а тебя?

— Тоже. Но мне проще. Я ведь мужчина.

Хмыкнула.

— Проще всегда тем, кто не усложняет, Роже. Пойдём.

Мы уже подходили к двухэтажному каменному зданию. Самому длинному в квартале и самому печальному. Медицина в этом мире хоть и была замешана на магии, но от этого люди не болели меньше. Из просторного холла, не доходя корпусов, слышались стоны, плачь. Я редко бывала здесь, к своему стыду. Но всякий раз светлые, и несмотря на это мрачные коридоры воскресали неприятные воспоминания о часах, проведённых в Доме Инквизиции.

Не успев дойти до нужной палаты, мы увидели доктора. Он выходил нам навстречу из двери, за которой кто-то тяжело дышал. Заметив нас, Плежу на секунду замер, после чего лицо его озарила улыбка.

— Как хорошо, что вы пришли, — заговорил он, подходя и пожимая руку Роже. — Я уже хотел отправить вам посыльного.

— Что случилось? — спросила я, насторожившись.

— Пойдёмте! У меня для вас чудесные новости! Пауль, наконец, пришёл в себя.