Глава 13

Я подбежала к ним и упала перед стариком на колени.

— Что случилось? — спросила, не поднимая глаз от бледного лица, а когда подняла, увидела слёзы на светлых ресницах парня.

— Телега, — начал Роже срывающимся голосом. — Как же так? Я проверял. Я всё проверял. Колесо. Нет, это моя вина, я во всём виноват!

Роже закрыл ладонью глаза и затрясся от рыдания.

Из его сбивчивой речи я поняла, что что-то случилось с телегой на пути к заказчику. После чего Пауль упал и ушибся. Сильно ушибся.

Отыскав заветное место на шее, я с некоторым облегчением обнаружила, что старик жив. Но пребывание его без сознания ничего хорошего не предвещало.

Ему был необходим врач. К счастью, знакомый мне мужчина с чемоданчиком уже спешил в нашу сторону, и, когда он опустился рядом с Роже, я поднялась и потребовала, чтобы зеваки разошлись и вернули несчастному доступ воздуха.

Не знаю, на кого из дорогих мне мужчин было смотреть больнее всего: на бледного Пауля или на Роже, который рыдал, не скрывая слёз. Самой хотелось плакать. Но я держалась, потому что требовалось оценивать происходящее трезво и думать, что делать дальше.

Телеги рядом не было. Судя по всему, она осталась на месте крушения, как и заказ, который, наверняка, частично или полностью превратился в черепки. И стоило только догадываться, к каким штрафным санкциям прибегнет ритуальщик за неисполнение заказа. Но, с другой стороны, он как никто должен понимать, что хозяин гончарной мастерской безвременно почил. И этот форс-мажор даёт право, как минимум, на отсрочку.

Закончив манипуляции, доктор Плежу поднялся, после чего Роже и ещё один крепкий мужчина стали осторожно перекладывать старика на заранее подготовленные носилки.

— Как он? — спросила я, обращаясь к доктору.

Тот пожал плечами.

— Кости черепа целые и переломов при первичном осмотре я не обнаружил. Но месье Паулю необходим покой и определённый уход, мисс. Нельзя исключать внутреннего кровотечения. Сейчас показатели в норме, и есть надежда, что он придёт в себя. Если вы не против, я заберу его на время в лазарет, чтобы проконтролировать состояние. Так будет лучше.

Кивнула доктору, осознавая, что больничные услуги в этом мире не будут безвозмездными. Но, к счастью, я могла оплатить их. И, наверное, впервые сбережения, припрятанные под полом в спальне Франсуа Клемансо, послужат действительно благому делу.

Проводив Пауля, я пообещала доктору, что навещу старика в ближайшее время. Сама же отправилась осмотреть телегу, поняв из разговора соседей, что далеко мужчины уехать не успели.

Кое-что казалось во всём произошедшем странным.

Какой бы сумбурной ни была речь Роже, ясно было, что транспорт он проверил и накануне тот был исправен. Но всё же колесо отвалилось. Неужели недосмотрел? Или, что тоже вероятно, кто-то помог колесу отвалиться.

Миновав улицу, я вышла на открытый участок, где с одной стороны простирался берег реки, за которой угадывалась крыша здания инквизиции, а с другой начинались невысокие холмы, местами расчерченные под посевы. Там я и отыскала телегу. Она лежала опрокинутая, без одного колеса, которое уже приспособили для игр местные мальчишки. Взбирались на днище телеги, они, воображая себя капитанами дальнего плавания со штурвалом в руках, и с хохотом кружили у места аварии.

Завидев моё приближение, пострелята насторожились.

Когда же я, обойдя телегу, присела возле обломанной спицы, один из них — лохматый парнишка лет десяти в перепачканных бриджах и поношенной куртке с заплатами — заговорил:

— Мы ничего не взяли, мисс Катрин. Лошадь увели ардааны.

Вот это очень некстати. Лошадь, как единственный вид транспорта, была необходима. Но с этим разберёмся позже.

— Вы что-нибудь видели? — спросила я мальчишек. Тот же парнишка ответил:

— Нет. Мы пришли, когда она уже лежала здесь.

Я снова посмотрела на зубчатый скол оси. Всё выглядело так, будто черенок просто взял и треснул ни с того ни с сего. Не было ни следов гниения, ни сучка, который мог бы подвергнуть сомнению прочность дерева. Но когда я просунула руку под часть оси, которая оставалась скрыта для глаз, нащупала совершенно ровный край. Сомнений не было. Кто-то нарочно подпилил его почти до половины толщины. Но зачем?

Я поднялась, отряхивая руки.

— Молодые люди, — обратилась к мальчишкам, — вы знаете, где живёт Матильда?

— А вам какая нужна, старушка Мот или грымза-пекарша?

Подумав немного, я ответила:

— Грымза.

— Мы вас проводим, — вызвались мальчишки хором.

Несколько минут спустя, в окружении шумной толпы ребят я подходила к булочной, которая располагалась на самой окраине улицы.

Стайка уже готовилась подняться вместе со мной на крыльцо, но пришлось остановить любопытных. Пообещав им мешок конфет за помощь, я попрощалась с проводниками и толкнула дверь булочной.

Ещё на улице нос мой и глаза защекотал запах гари. Он только усилился, когда я вошла в помещение, вызывая острое желание покинуть его. Но следовало держаться до последнего. Даже когда взору моему первым делом открылись не подносы и витрина с ароматным хлебом, а таракан, вальяжно переползавший мне путь.

Тварь была огромная. Раза в три крупнее самого большого из когда-либо виденных мной за жизнь. И так как я всегда приходила в ужас, если случалось встретиться с этими гадостными созданиями, отпрянула и чуть не взвыла, провожая насекомое взглядом, полным отвращения.

Давить его я не стала, потому что очень уж жирной была тварь.

Определённо Франсуа с Матильдой друг друга стоили. Один развёл мышей, другая — тараканов. И если уж дома я ещё могла на что-то повлиять, то здесь даже касаться чего бы то ни было хотелось меньше всего.

Мой приход вызвал шорох в дальней комнате, и вскоре оттуда показалась толстая женщина с немытой копной бесцветных волос, собранных под такую же засаленную, как её фартук, косынку. Ковыляя к прилавку, она успела нацепить улыбку на пухлые губы. Но как только поняла, кто пришёл, мгновенно скривилась.

— Какого чёрта ты явилась? — процедила она, сощурившись. — Убирайся вон из моего магазина, иначе я отхожу тебя скалкой.

— И получишь судебное предписание за угрозу жизни и здоровью. Поверь, я тебе это устрою, если так уж хочется проблем с законом.

Лицо с блестящими от пота щеками, лбом и набором подбородков скривилось ещё сильнее и затряслось. Матильда хотела что-то сказать, но я продолжила, не дав ей раскрыть рта.

— У меня достаточно претензий к тебе, — проговорила я, сделав несколько шагов вперёд и брезгливо оглядев помещение. — Или ты думала, что твоя выходка с битьём продукции нашей лавки сойдёт тебе с рук? Порча чужого имущества — серьёзное преступление, и карается оно как минимум моральной компенсацией и возвратом суммы ущерба в полном объёме. Неужели не знала?

Я даже позволила себе улыбнуться, глядя на то, как по лицу Матильды пробегал каскад эмоций от раздражения до паники. Местных порядков я, конечно, не знала. Но наверняка нечто такое имелось в законодательстве этого чудаковатого мирка. Возможно, не настолько совершенным было это регулирование, но какое-то представление о правах человека и справедливом возмездии всё же обязано было быть. В частностях разберёмся позже. Сейчас требовалось играть как можно более правдоподобно, чтобы сбить с толку врага.

— Что ты несёшь? — спросила женщина изменившимися голосом. — Какая ещё компенсация?

— За разбитые вазы. Но я избавлю тебя от рутины и посчитаю сумму, когда Пауля выпишут из больницы. Потому что помимо порчи телеги и пропажи лошади после аварии, в неё войдёт расходы на лечение моего работника.

Толстое лицо изобразило испуг. Но, совладав с собой, Матильда вновь приняла грозный вид.

— Какая ещё телега⁈ Какие расходы⁈ Ополоумела, девка⁈ Ты не докажешь ничего! Я велела тебе убираться! Видеть не желаю ни тебя, ни работничков твоих! Вон!

Подняв столешницу прилавка, женщина двинулась, намереваясь, по-видимому, выставить меня силой.

— Стоять! — рявкнула я, узнав, наконец, собственный голос, от интонаций которого успела отвыкнуть. Не ожидавшая сопротивления пекарша ошарашенно замерла.

— Ты подпилила крепление колеса у телеги, на которой сегодня утром разбился Пауль. Отпираться бессмысленно. Тебя видели. Что на это скажешь?

Глаза женщины судорожно забегали.

— Неправда, — её голос сорвался на стон. — Это неправда! Никто не мог… Нет, меня там не было!

Но Матильда уже сдала себя оговоркой. А когда поняла, что случилось, выдавила почти звериный рык и снова кинулась на меня.

— Я должна была стать женой Франсуа! — ревела она. — Стать хозяйкой мастерской! Если бы эта жаба сдох на пару дней позже, я получила бы всё, что ему принадлежало! Всё!

Матильда уже готовилась свернуть мне шею, как вдруг оторвалась от земли и, кувыркнувшись в невероятном для её комплекции сальто, отлетела обратно к прилавку, врезаясь в него спиной, и тяжело рухнула на землю. Тогда только я увидела молнии на своих вскинутых руках и такие же, скачущие по давно не стиранному сарафану женщины.

Матильда завыла от боли, переползая на четвереньки. Я же пришла в ужас, разглядывая свои ладони. Не хватало ещё за превышение методов самообороны поплатиться.

Тяжело отдуваясь, Матильда прислонилась к прилавку и уставилась на меня с испугом.

— Безумная! — застонала она. — Я всегда знала, что ты безумная! Не тронь меня, а иначе я… Я…

— Не нужно угрожать, — прервала я её лепет и шагнула навстречу, вынуждая ещё сильнее вжаться в прилавок. — Пауль в больнице по твоей вине. И если он умрёт, ты ответишь за это по всей строгости закона. А в карцере при местной тюрьме очень холодно. Уж поверь мне. Или как у вас расправляются с убийцами? Смертная казнь? Возможно, так будет даже лучше. Не будешь долго мучиться.

Говоря всё это, я приближалась к женщине, которая цепенела от ужаса. Боковым зрением я видела, как расцветают молнии в моих руках и как они собираются в сгустки энергии, которые росли на благодатных дрожжах моей ярости.

Как можно быть такой алчной? Такой жестокой? Что сделал ей старик, и почему она так поступила с несчастным? От вопросов, которые сдавливали грудь, гнев мой только разрастался. Как и молнии в ладонях.

— Чего ты хочешь⁈ — по толстым щекам потекли слёзы. — Я всё сделаю! Заплачу, сколько скажешь! Только не убивай! У меня дети!

— Все так говорят, — прорычало что-то страшное внутри меня, расправляя плечи и готовясь нанести удар. Меня обуяла вдруг такая злоба, что внутренний голос, призывавший опомниться, превратился в едва различимый шёпот в голове. Передо мной сидела та, кто не преминула бы превратить в ад мою жизнь, став мачехой и законной владелицей мастерской отчима. И вот тогда я бы уже точно ничего не смогла сделать.

А теперь?

Теперь мои руки пылали, и грудь жгло огнём. Я готовилась действовать, забыв о последствиях и о том, что самосуд никогда не приводит к добру. Но мной будто что-то управляло, толкало отомстить за человека, ставшего родным. И уничтожить того, кто не стоил и волоса на умудрённой сединами голове доброго старика.

Ещё шаг и вот уже искры готовятся сорваться с рук, как вдруг тихий голос откуда-то из-за спины вынуждает остановиться.

— Мама? — слышу я. А когда оборачиваюсь медленно, вижу перед собой светловолосую девочку не старше двенадцати лет и совсем маленького мальчика в широкой рубахе не по размеру, который вцепился в руку сестры и с интересом смотрел на меня. По виду ему было года четыре, не больше. И как только я осознала, чьи это дети, морок спал.

Боже, что я делаю? У неё и правда семья. И я только что чуть не оставила их сиротами!

Вернув своё внимание Матильде, я попыталась усмирить дыхание и медленно опустила руки, опасаясь, как бы моя бесконтрольная сила не рванула внезапно. Молнии стали осыпаться, сгорая короткими вспышками в полёте, и вскоре совсем исчезли. Отдышавшись, я в последний раз глянула на трясущуюся женщину, развернулась и, пройдя мимо детей, не сводивших с меня испуганных глаз, покинула булочную.

Путь до мастерской преодолела почти бегом. Меня немного лихорадило, от возрождавшихся в памяти незабываемых часах пребывания в стенах инквизиции. Точно так я чувствовала себя, когда чуть не пришибла несчастного соседа по камере, и дрожь эта, как и жжение в груди, не унимались. Когда я вошла в двери гончарной лавки и обнаружила Роже, который, судя по всему, сам недавно вернулся, бросилась к нему.

— Как он? — спросила я парня.

— Доктор говорит, дядя слаб. Был бы помоложе, наверное, выкарабкался бы. А сейчас надежды мало.

Роже отвёл взгляд, не желая показывать, как ему больно. Пауль был дорог ему, даже смотря на извечное недовольство старика.

— Ума не приложу, что теперь делать, госпожа. Мы должны были привезти урны графу. Но они превратились в осколки, и транспорта у нас больше нет.

На секунду он замер, вспомнив кое-что важное.

— Я должен вернуться туда, госпожа, — заявил Роже. — Отыщу лошадь и приведу её сюда.

— Не нужно, дорогой, — остановила я его. — Лошадь увели. Полагаю, ней теперь можно забыть.

Сердце ёкнуло, когда в отчаянии Роже закрыл ладонями лицо и опустился на тумбу у стены. Мне и самой хотелось плакать. Проблемы сыпались одна за другой, и непонятно было, как их решать.

Усевшись рядом с Роже, я попыталась обнять его могучую спину. Но мужчина вдруг сотрясся и подскочил с места, отпрянув в сторону.

Уставившись на меня испуганно, он проговорил:

— Госпожа Катрин, что с вами? Вы снова сверкаете!

Я опустила голову. моё платье, ладони и плечи действительно были окутаны свечением. Только теперь это были не вспышки молний, а нечто вроде ауры, сияющего облака. У меня перехватило дыхание, усилилась внутренняя дрожь, и, глядя в упор на свои руки, я поняла вдруг, что теряю сознание. Последним, что помню, было падение на не очень устойчивые четвереньки. А дальше провал.