Собственный крик грубо вырвал меня из сна. Не понимая, проснулся или нет, я резко сел на кровати и начал лихорадочно шарить по стене в поисках выключателя. Наконец рука наткнулась на прохладную кнопку, и в комнате загорелся неяркий свет. Сразу стало легче, и тени прошлого отступили под натиском спасительных ватт. Из-за внезапного выброса адреналина воздух в моей каморке пах как прокисшее на солнцепеке молоко. Сердце рвано качало кровь по венам и грозилось остановиться при малейшем шорохе. Пот крупными каплями стекал с шеи на крайне огорчающую меня безволосую грудь. В горле пересохло, нестерпимо хотелось пить.
Шлепая босыми ногами, я спустился на первый этаж родительского дома и прокрался на кухню. На ночном небе среди россыпи звезд сияла полная луна, в свете которой мне удалось в кои-то веки не наткнуться на стол и окружающие его стулья. Я чертовски неуклюжий парень. До сих пор не могу понять, как можно жить столько лет в одном доме и не запомнить, где что стоит.
Я как можно тише открыл кран и стал жадно пить. Вскоре я понял, что не один бодрствую сегодня ночью. Даже не видя, кто стоит у меня за спиной, я знал, кто это. Едва уловимый запах ванили с нотками горечи полыни. Ее запах. Я поднял голову и увидел в окне отражение силуэта. Черт, так и есть — разбудил Аву своими воплями и хождениями по спящему дому.
— Опять снились кошмары?
В голосе сестры-близнеца слышались неподдельная тревога и участие.
— Я тебя разбудил?
Самый тупой вопрос, который можно было бы задать. «Конечно, разбудил, раз она не в постели, а с тобой, кретин, на кухне в два часа ночи разговаривает! — пронеслось у меня в голове. — А ведь завтра — точнее, уже сегодня — двадцать четвертое мая, такой важный для нее день!»
Не зная, что сказать в свое оправдание, я молчал. Щеки пылали от стыда. Аве пришлось встать из-за такой мелочи, как мои сны.
— Все хорошо? Посмотри на меня, Адам. С тобой точно все нормально?
Я медленно повернулся к сестре, не смея поднять глаза. Ава терпеливо повторила вопрос. Готовый провалиться сквозь землю, я с трудом оторвал взгляд от деревянного пола и посмотрел в ее встревоженное лицо. Сестра стояла на расстоянии вытянутой руки, но не пыталась подойти и обнять меня. Мы оба не любим лишних прикосновений. Да и к чему они? Будучи близнецами, мы всегда чувствуем настроение друг друга.
На Аве красовалась фенечка, которую я ей сплел из красных ниток несколько лет назад, а из одежды были только трусы, точь-в-точь как сейчас на мне. Сестра часто говорила, что ненавидит женские пыточные приспособления под названием «стринги» и «бюстгальтеры», она предпочитает мужские «слипы», а лифчик и вовсе игнорирует. Но наша мать-истеричка считает недопустимым подобный выбор. С ее точки зрения, ханжеские традиции — незыблемая основа женского поведения. Мать вечно закатывает Аве скандалы по поводу одежды, иногда обращаясь за поддержкой к мужу. Однако отец мастерски делает вид, что такая трепетная тема, как женское белье, его не касается. Он вообще предпочитает не спорить с супругой, считая умение в случае опасности притвориться «мертвым» залогом долгой счастливой семейной жизни.
Я мысленно изумлялся тому, как прекрасна сестра без ухищрений, которыми так сильно грешат наши ровесницы и женщины постарше. Как по мне, нет ничего более омерзительного, чем пуш-ап, зрительно увеличивающий грудь… Хотя нет, есть. Огромные накачанные силиконом сиськи, которые девки, ничем ни на первый, ни на второй взгляд не отличающиеся от потаскух, гордо выставляют напоказ. Особенно летом, одевшись в коротенькие платьица с вырезом до пупа или в прозрачные маечки. Тьфу, гадость какая!
Ава не такая. Она не развратница. Ее обычный наряд — джинсы и свободная футболка летом или толстый свитер зимой. Придурки из нашей школы считают сестру чокнутой из-за манеры одеваться «как мальчишка», и это меня крайне бесит. Что эти ничтожества понимают в настоящей женской красоте?!
Но сегодня вечером все недоброжелатели заткнут свои поганые рты, поскольку в честь выпускного Ава наденет красивое платье. Сестра с матерью не зря трудились над нарядом последние несколько недель. В нем Ава не просто великолепна, она сногсшибательна.
Вот поэтому ей следовало выспаться перед таким важным событием, а не нянчиться со мной.
Единственное, что омрачало мою радость за сестру, — выбор кавалера. Питер Андерсон, лучший квотербек за всю историю школьной команды. «Будущая звезда футбола» — так о нем думали большинство жителей нашего городка, а с моей точки зрения он говнюк, каких еще поискать. Когда Питер неожиданно пригласил Аву на выпускной бал, она была на седьмом небе от счастья, чего я не могу сказать о себе. Когда узнал, что этот недоразвитый спортсменишка, неспособный в уме сложить два простых числа, пригласил мою сестру на выпускной, я жутко разозлился. Одна мысль, что дегенерат Андерсон будет прикасаться к Аве и танцевать с ней, вызывала у меня тошноту. Я не понимал, почему все как одна девчонки средней и старшей школы так восхищаются Питером. Как ни крути, этот Аполлон местного разлива всерьез разглагольствовал, что способность быстро бегать — наивысшая степень одаренности, а Европа — отдельный континент, куда он отправится играть после колледжа. Ясно же как день, что его голова наполнена лишь воздухом, как футбольный мяч. Я всегда искренне считал, что сестра выше симпатий к подобным человекообразным, поэтому новость о том, что Ава тоже попалась в сети очарования Андерсона, выбила меня из колеи.
Вечером того ужасного мартовского дня 2008 года, почти за три месяца до выпускного, мы с Авой поссорились из-за ее желания принять приглашение Питера. Впервые сестра не только вступила со мной в спор, но и выиграла его. Я взбесился и решил, что мне срочно нужно успокоиться, чтобы не натворить глупостей. Дождавшись момента, когда родители сели смотреть шоу «Сделай меня супермоделью», я выскользнул из дома и отправился туда, где всегда чувствовал себя в безопасности, — к старому дубу на берегу реки.
Было прохладно, особенно у воды, но студеный воздух снаружи не шел ни в какое сравнение с холодом страха внутри. Мой самый жуткий кошмар — лишиться любви сестры — снова запустил в сердце ледяные лапы. Я пытался убедить себя, что сегодняшние события никак не могут повлиять на отношение Авы ко мне. Решение сестры принять столь подозрительное приглашение (раньше Питер считал ее пустым местом) — мелочь, неспособная разрушить нашу глубинную связь. Разумнее не препятствовать желанию Авы пойти на выпускной с этим хлыщом. Но страх сильнее разума.
Ощущение шершавой коры дуба под руками не принесло обычного облегчения. Сколько себя помню, прикосновение к старому исполину, стоящему на страже нашего города, всегда успокаивало меня.
Тогда, чтобы остудить воспаленный мозг, я поступил радикально — разделся и окунулся в воды ночной реки, в которых до сих пор плавали куски грязно-серого мартовского льда. Помогло.
Обратно я бежал что есть сил, словно за мной гонятся демоны. Впервые они преследовали меня наяву.
Всю жизнь меня мучают странные, порой внушающие трепет сны. Ава думает, что это просто кошмары, сочувствует мне, а я стараюсь не разубеждать ее. На самом деле, я вижу одну и ту же сцену из своей прошлой жизни. Вижу с тех пор, как очнулся зародышем после перерождения.
Мне снится, что я умирающий в больничной палате старик, чью кровать окружили четверо сыновей. Их головы поникли, лица выражают скорбь и смирение перед грядущими событиями. Самый младший сжимает мою руку с такой силой, словно так он сможет помешать мне уйти.
Однако сын не видит, что ангел смерти уже молча стоит в изголовье больничной койки, равнодушно дожидаясь нужного момента. От его неподвижной фигуры не веет ни злобой, ни кровожадностью. На бледном суровом лице явственно читаются умиротворение и… скука. Сколько душ ему пришлось забрать, пока длится его вечность? Думаю, не сосчитать, ибо «имя им — легион». Для посланца смерти это всего лишь работа, ничего личного. Он непоколебимое спокойствие, и кажется, ничто не способно вывести его из себя. На фоне пугающих своей белизной больничных стен чернокрылый ангел выглядит особенно эпично и величественно. В руках у него не коса, а серебряные ножницы, которыми ему предстоит перерезать тонкую, похожую на паутину нить жизни.
В палате стоит гробовая тишина, разбавленная только писком монитора и редкими женскими и детскими всхлипами — чуть поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу, толпятся мои внуки и внучки разных возрастов. На лицах родных видно искреннее горе, а не тайное желание, чтобы их предок как можно скорее покинул мир живых.
Несмотря на близость смертного часа, старик (то есть я) старается быть бодрым и даже веселым. Вот он что-то говорит сыновьям, и губы кривит усмешка. Сколько бы я ни силился, так ни разу и не смог разобрать собственных слов. Впрочем, за фальшивой жизнерадостностью умирающий тщательно скрывает от членов семьи адские муки и считает мгновения до забвения. Он устал от одному ему известной непосильной ноши. Но, помимо боли, в его глазах плещется непомерная гордость, словно он совершил подвиг.
Неожиданно в коридоре раздается шум. Судя по приглушенному раздраженному голосу, это мой лечащий врач, и он непривычно яростно спорит с кем-то у входа в палату. Это странно, обычно доктор говорит спокойным, слегка усталым после ночного дежурства голосом. Несмотря на его возражения, дверь открывается, и кто-то входит в палату. Ангел смерти оживляется при виде нарушителя спокойствия, будто именно его он все это время ждал и не давал мне покинуть этот мир. Из-за народа, столпившегося у входа, я не вижу внезапного визитера. Родственники с недоумением переглядываются, но все же расступаются, и…
На этом месте я всегда просыпаюсь. Мой крик — проявление не страха, а ярости. Сердце заходится от бессилия и злости, от невозможности узнать, что же случилось дальше. Ядовитый пот гнева заливает глаза. Я чувствую, что от меня ускользает нечто важное о прошлой жизни, и это сводит с ума.
Я никогда и никому, даже Аве (особенно Аве!) не рассказывал, о чем мои сны. Не хочу, чтобы сестра считала меня сумасшедшим. Знаю, она постарается понять меня, не будет издеваться или советовать обманчиво ласковым голосом сходить к «специалисту».
А какой будет ее реакция, если я скажу: «Знаешь, Ава, я не только вижу, как я провел последние часы прошлой жизни, но и помню наше знакомство в утробе матери. Мы там от души веселились — стебались над странноватым поведением родителей, возмущались данными нам именами, гадали, в каком городе нам предстоит жить. А еще мы дали клятву, что никто и ничто нас не разлучит после появления на свет. Но ты забыла обо всем, когда родилась, а я — нет?»
Вот и сегодня я проснулся от досады, что снова от меня ускользнула самая интересная часть воспоминаний — промежуток между смертью и перевоплощением. В который раз вопросы остались без ответа. Кем я был раньше? Почему посланец смерти так терпеливо дежурил возле моего смертного одра? Почему, черт возьми, потом меня не пустили в свет? Почему я не забыл эйфорию от полета, равно как и ужас от того, что никак не мог вспомнить, кто я? Для чего мне снятся эти сны?
— Адам, — отвлек меня от размышлений голос сестры, — у тебя больной вид. Ты весь вспотел, лицо покраснело. Может, примешь аспирин? Сегодня у нас важный день.
Ну да, ну да. Я ведь тоже окончил школу. Но идти на сопливые танцульки вечером у меня не было никакого желания. Я так и не придумал вескую отговорку, чтобы туда не ходить, но… болезненное состояние — отличный предлог. В душе я смирился, что Аве нравится Питер, но не сообщил ей о перемене своей точки зрения. Мне стало нестерпимо стыдно.
— Да, ты, наверное, права, мне и впрямь как-то нехорошо. Приму таблетку и пойду спать. Но не уверен, что мне станет лучше к вечеру. Придется тебе, сестренка, отдуваться на танцах за нас обоих, — фальшиво улыбнулся я.
Светло-голубые глаза Авы, точная копия моих, кажущиеся огромными в свете ночного небесного фонаря, пристально наблюдали за мной, будто пытаясь понять, говорю я правду или лгу. Тревога все еще не покинула бледного лица с тонкими аристократическими чертами. Ава убрала непослушную платиновую прядь со лба и обхватила плечи обманчиво хрупкими пальцами, обнимая саму себя.
Несмотря на то что мы похожи как две капли воды, Ава, несомненно, гораздо привлекательнее меня. В редкие минуты хорошего настроения мне кажется, что я похож на одного малоизвестного британского актера — Тома Хиддлстона. Недавно я случайно наткнулся на телефильм «Любовные неудачи Джейн Остин» на ВВС (да-да, у нас в доме показывает ВВС, поскольку мать без ума от всего английского). С первого появления актера на экране я поразился, насколько мы с ним похожи, только у меня светлые, почти седые и не такие кудрявые волосы. Но позднее я решил, что переоценил свою внешность, Том гораздо харизматичнее и симпатичнее меня. Все-таки он актер, а я всего лишь выпускник старшей школы захолустного городишки.
Изображая недомогание, я сел на стул. Ава, словно тень, опустилась на соседний и еще раз поинтересовалась:
— Ты снова видел дурной сон? Или…
Ее взгляд внезапно потускнел.
— Или ты, как и прежде, расстроен, что я иду на выпускной не с тобой? Мы же договорились…
«Ну да, не со мной, а с этим кретином и воображалой Андерсоном!» Только-только переставший душить меня гнев вспыхнул с новой силой, но мне удалось сдержать внутреннего зверя.
— Не беспокойся, все в порядке. Вероятно, я где-то подхватил вирус. Отлежусь пару дней и буду как новенький.
— Но ты же пропустишь выпускной, на который так хотел пойти...
Голос сестры звучал крайне огорченно. Теперь от стыда у меня горели не только щеки, но и уши.
Смотреть, как Ава танцует на балу с Питером и млеет от его взгляда, было бы выше моих сил. Я боялся, что не удержусь и все испорчу. Сестра мне этого никогда не простит. Поэтому я просипел:
— Жаль, конечно, но лучше мне не ходить в школу, чтобы никого не заразить. Да и тебе стоит держаться от меня подальше на всякий случай.
— Вздор! — фыркнула Ава. — Я еще ни разу от тебя ничем не заразилась. Обычно это я источник всякой заразы, но сегодня чувствую себя прекрасно. Только немного болит голова от переживаний за… — тут ее голос чуть дрогнул,— …за платье и прическу, и все… Выпью-ка и я таблетку с тобой за компанию.
С этими словами она поднялась со стула и пошла в нижнюю ванную комнату, где висел шкафчик с лекарствами.
Несмотря на то что разговаривали тихо, мы с сестрой все же разбудили мать.
Уголки ее губ еще много лет назад опустились из-за постоянного недовольства всем и всеми. Ревность, которой она изводит мужа по сей день, изуродовала некогда красивое лицо. Обычно тщательно уложенные волосы с проседью сейчас торчали во все стороны как солома.
Войдя на кухню и не обнаружив дочери, она пошла на свет в ванной.
— Ава, ты почему не спишь? Что случилось?
Только к сестре мать испытывала нечто похожее на любовь и проявляла хоть какую-то заботу. Ни мне, ни отцу (кроме ревности) уже давно ничего не перепадало с этого стола. Еще с утробы я знал, что она неистово хотела дочь. Кстати, отец, как ни странно, тоже не желал сына. Чуть ли не с первых мгновений, как мать узнала о беременности, все ее разговоры сводились исключительно к тому, какие прически она будет делать малютке, как они вместе будут ездить по магазинам за обновками и сплетничать о соседях. Я не удержался и тихонько злоехидно захихикал — ожидания матери не оправдались. Если в детстве сестра и позволяла заплетать себе дурацкие косички, то уже в средней школе решительно пресекла попытки сделать из нее красавицу-леди и потребовала подстричь ей волосы. А уж ездить за покупками она и вовсе терпеть не могла. Все это порядком огорчало родительницу, но перед соседями и приятельницами она всегда хвасталась тем, какая у нее прекрасная дочь. Меня же мать не замечала почти с рождения. Какое-то время меня это обижало, но потом я привык быть невидимкой. Мне хватает общества сестры.
— Голова разболелась. Решила принять аспирин, пока не разыгралась мигрень.
Ава в очередной раз постаралась отвести подозрения от меня. Напрасная трата сил — маман абсолютно не волновало, что меня заставило тоже бодрствовать в эту ночь.
— Отправляйся в постель, иначе утром будут круги под глазами.
Твердо взяв дочь под локоть, она повела ее наверх. Ава кинула на меня виноватый взгляд поверх материнского плеча и без сопротивления отправилась спать.
Я пересел в любимое кресло возле окна и погрузился в воспоминания о тех днях, когда мы с сестрой были еще зародышами и составляли единое целое.
Когда осознал, что, вместо того чтобы отправиться в свет, очутился незнамо где и практически ничего не помню, я страшно испугался. Как я мог догадаться, что я всего лишь эмбрион; что мозг еще не сформировался и поэтому всем моим знаниям и воспоминаниям попросту негде храниться? Инстинктивно я решил впасть в спячку до лучших времен.
Сколько я провел в отключке, не помню, но, очнувшись, обнаружил, что теперь у меня есть тело и все, что к нему должно прилагаться. И память моя, хоть и не полностью, но восстановилась. Я вспомнил содержание всех прочитанных книг и кучу другой не особо важной информации и понял, что переродился, но по-прежнему не знал своего имени. Я сидел в кромешной темноте и никак не мог разглядеть обстановку вокруг, хотя сомневаюсь, что там было хоть что-то, стоящее внимания. А вот слух пришелся как нельзя кстати, и я стал развлекать себя тем, что прислушивался к голосам родителей.
Из их разговоров я понял, что идет 1990 год, мой папаша — дантист, а его супруга, то есть моя маман, — одновременно его ассистентка и секретарша в целях экономии средств. Однако дело было не только в бережном отношении к семейному бюджету. Родительница оказалась страшной ревнивицей, да такой, что Отелло — младенец по сравнению с ней в этом вопросе.
В молодости мать можно было бы назвать обладательницей приятного уху сопрано, если бы не обилие фальшивых нот в ее попытках подпевать радио. Со временем я научился распознавать оттенки голоса матери в зависимости от настроения. Когда она обращалась к мужу, тональность понижалась, и тембр становился мягким и бархатистым. Она, без сомнений, любила супруга. Но стоило ей завести беседу с женщиной (скорее всего, красивой) или неприятным ей человеком, как ее голос становился строгим, с угрожающе нарастающими визгливыми нотками. Это знание мне ой как пригодилось в детстве. Благодаря ему я умело избегал патовых ситуаций, лишь услышав ту или иную интонацию матери.
Отец, равно как и сейчас, разговаривал абсолютно со всеми спокойным баритоном. Он на удивление неконфликтный и невозмутимый человек, учитывая истеричность и стервозность жены. Меня всегда мучил один вопрос: что он нашел в моей маман? Они разные, как вода и масло. Отец большую часть времени предпочитает молчать — разговоров ему хватает на работе, — но, когда обращается к супруге, в его голосе автоматически появляется успокаивающая интонация.
Тогда я не знал имен родителей, между собой они называли друг друга «дорогой» и «дорогая», а посторонние к ним обращались как к «миссис и мистер Твинн».
Спустя некоторое время я обнаружил, что в утробе матушки не один. Однажды, размышляя о внешности родителей, я услышал приглушенное хихиканье. Даже неспособность вспомнить, кем я был, не взволновала меня больше, чем этот звук.
— Ты кто?
Я зачем-то перешел на шепот, будто кто-то нас мог подслушать.
— Естественно, я твоя сестра, кто ж еще? Возможно, даже близнец. Родимся — увидим.
Уже тогда Ава отличалась рассудительностью, а я — тугодумием в ее присутствии.
— Сестра? Так ты женского пола?
— А что тебя так сильно удивляет? По-твоему, мир состоит преимущественно из мужчин?
В ее голосе появились прохладные нотки. В тот момент я испугался, что обидел ее и она исчезнет.
— Нет, что ты! Это я ляпнул, не подумав… А где ты?
— Там же, где и ты, — в утробе нашей общей матери.
— Но я тебя не вижу. Ты реальна? Может, ты голос в моей голове, рожденный одиночеством…
— Дурачок, ты меня не видишь, потому что между нами стенки пузырей. У нас свои отдельные «комнаты».
— А почему я тебя раньше не слышал?
Почему-то в этот момент прояснение данного вопроса мне показалось резонным.
— Не видела причин подавать голос. Ты так занимательно размышлял о смысле бытия, так беспокоился о своем развитии, что я тебе не хотела мешать. К тому же, в отличие от тебя, я люблю не думать, а спать, как и положено эмбриону.
— Ты что, можешь читать мои мысли? И откуда ты так много знаешь обо мне?
— Слушай, у тебя точно мозг до конца сформировался? Ты же, получается, как минимум вторую жизнь начал, а элементарных вещей не догоняешь… Мы с тобой — из одной яйцеклетки, то есть генетические копии. И хотя мозг, слава богу, у каждого свой, я знаю все, что знаешь ты, и чувствую то же самое, что и ты. Да, если захочу, я смогу прочитать твои мысли.
И тут же я услышал внутри головы ее голос: «Привет! Можно и так общаться, но я предпочитаю более цивилизованный способ». Именно в этот момент я понял, что буду любить ее вечно и охранять от любых бед даже ценой собственной жизни.
— Круто! — пораженно прошептал я. — А у тебя это тоже не первая жизнь?
— Думаю, первая.
— А откуда ты тогда знаешь столько слов и их значений?
— Вот болван! — внезапно рассердилась сестренка. — Из твоей башки, откуда же еще?
— А, точно. Все никак не могу привыкнуть к нашей связи. Но согласись, это странно, что я совсем недавно был другим человеком, жил, имел семью, умер, в конце концов, а ты чиста, как лист бумаги.
— Не вижу ничего странного, — самоуверенно ответила «возможно близняшка». — Ты, насколько я поняла из обрывков твоих воспоминаний, что-то натворил или, напротив, недоделал, вот и пришлось тебя срочно реинкарнировать. А я новая незапятнанная душа, может даже, приставленная вернуть тебя на путь истинный… Ладно, давай заканчивать на сегодня знакомство, я что-то снова спать захотела…
— Я еще услышу тебя?
— Конечно, глупый, не волнуйся.
Мне показалось, что она усмехнулась.
— Можно задать последний вопрос? У тебя есть имя? Ты как-нибудь себя называешь? Я свое, как ты знаешь, не помню.
— Если бы ты внимательно слушал разглагольствования нашей маменьки, то знал бы, что она хочет назвать меня Авой в честь любимой актрисы. А зачем тебе вспоминать свое старое имя? Ты можешь придумать новое.
Поразмыслив, я немного пафосно сказал:
— Тогда зови меня Адам.
С этих пор я стал обожать Аву и мечтать поскорее появиться на свет. Теперь меня еще больше интересовало, как выглядят наши родители, поскольку от этого зависел будущий облик Авы. По голосу мать мне представлялась высокой худощавой блондинкой в цветастом платье и почему-то в соломенной шляпке. Отец представлялся мне чуть ниже ее, полноватым усатым шатеном в сером костюме-тройке и без галстука. Сестра не соглашалась, утверждала, что «они не могут выглядеть как парочка сельских жителей». Мы даже поспорили, и Ава, конечно же, выиграла.
После нашего рождения выяснилось, что Мэри Твинн — миниатюрная шатенка с безупречным вкусом в выборе одежды, а Чарльз Твинн — высокий блондин атлетического телосложения, предпочитающий твидовые пиджаки и джинсы. Их истинный облик стал шоком для меня, когда мы впервые встретились лицом к лицу в родильном зале муниципальной больницы маленького городка, расположенного чуть севернее Сиэтла, под названием Даун Крик.