Сартынью сдали без боя.

Слух о наступающей сотне вооружённых до зубов лучших охотников Кондинского княжества долетел до пауля прежде, чем мы погрузились на последние колданки и обласы в Касымье.

Свои же подручные Ай-Пыка и предали, несмотря на внушительный огнестрельный арсенал у князца. Ружья стоили ох как дорого, а после известных событий Барятинские и вовсе запретили продавать вогулам оружие. На ту же всю Касымью лишь у Тохты была двустволка да у деда его, шамана и старосты, древнее кремнёвое ружьё. А так в основном по старинке — луки да стрелы.

Наместнику, понятно, позволялось больше, но и то я припомнила из прежней жизни у Барятинских, как старшие братья обсуждали, чтоб инородцам для их пушного промысла больше чем по полфунта дроби и пороха не продавать.

Сартынья встретила нас испуганной тишиной. Толпились в сторонке выведенные из жилищ местные, а весь пауль уже окружили подошедшие с разных сторон союзники. Мы прибыли на лодках последними — кажется, сама Тарья так и планировала.

Что ж, наше появление было фееричным… Не замечала за Тарьей прежде склонности к театральным эффектам. А потом поняла: и здесь всё продумано до мелочей. И внешний вид, и сопровождение, и умелая манипуляция глубоко религиозным мышлением соплеменников… А она всего-то добавила немного магии. И ведь это не тщеславие, а тонкий политический и психологический расчёт… Снова удивила.

Новую одежду нам сшили загодя, да такую, чтоб ни у кого сомнений не возникло, кто перед ними стоит. Длинное платье прямого кроя из белёного льна, расшитое по подолу, манжетам и у нагрудного разреза бисером и украшенное «оленьими рогами» — традиционным мозаичным орнаментом. Распашной кафтан ярко-синего сукна, тоже с нашивками из кусочков белой и красной ткани. Серебристо-белая летняя саха поверх — лёгкая шуба, что шьётся как раз из летних оленьих шкур. С капюшоном, с опушкой по бортам, с узором «заячьи ушки» из контрастного тёмного меха.

Волосы нам переплели богато: с тяжёлым накосником позади, с серебряной цепочкой, звеневшей колечками и монетками при каждом шаге, а голову перетянул панжос — расшитая бисером налобная повязка с такой же бисерной бахромой на висках. Пальцы нам унизали кольцами, уши тоже пришлось проколоть, на грудь навесили турлапс — ажурную бисерную сетку на синем сукне.

И что там белые меховые няры — даже шерстяные чулки были украшены! Вот только весило всё это богатство килограммов десять, не меньше…

Тарья шла, высоко подняв голову (если честно, это просто тяжёлый накосник назад тащил), и с каждым её шагом гулко содрогалась земля — это уже Аграфены была придумка.

«Ничего, ничего, пусть видят, кто идёт, — ворчала она. — И позади ещё световик закрути, чтоб как будто сияние над головой. А чего? И вашим, и нашим: пусть вогулы и язычники, а всё ж крещёные. И ничего не грех это! Первый-то из Романовых как на престол взошёл? Дак ведь маги и подсобили: за помазанника божьего его выдали…».

Рядом с левой ногой, глухо ворча, шла Медвежуй — Тарья как-то сумела заставить росомаху выйти к людям. Да ну как… прикормила, конечно. Много ли той надо. Ну, и ещё заворожила слегка своим пением, не без того.

Справа летела невидимая никому, кроме нас, Аграфена. Позади — Тохта и касымский отряд. Но и без всей этой мишуры достаточно было заглянуть Тарье в глаза — и равнодушным не оставался никто. В Касымье-то с нашим волчьим глазом уже свыклись, а вот на человека неподготовленного он производил неизгладимое впечатление.

— Дух, дух за ней! Да сильный какой! — с суеверным ужасом шептались местные жители с подачи «моих» шаманов. — Ахтамак мстить пришёл!

— Вот слепошарые-то, — зудела Аграфена над ухом. — Бабку от дедки отличить не могут, русскую дворянку от вогульского дикаря!

Как и Касым-ойка, прочие шаманы видеть Аграфену не видели, зато её незримое присутствие очень даже чуяли. Ну, ничего, не убудет с неё, если разок «Ахтамаком» побудет.

Ай-Пыка выволокли на открытое место в центре пауля — видимо, он до последнего не верил слухам, а так бы хоть сбежать успел. Я этого человека видела впервые, а вот в Тарье сразу всколыхнулись нехорошие чувства.

…Обижал, пока она ещё тут жила? Да наверняка. «И о́му мою тоже бил», — недобро процедила она. А как её матери не стало, так и от самой Тарьи быстро избавился, разве что убивать не стал, и на том, как говорится, спасибо.

И ещё я вдруг поняла: Тарья то нехорошее время прекрасно помнит. Это я ничего этого не испытала, ведь вселилась перед самым изгнанием. Более того, от неё сейчас исходило такое острое и такое сладкое чувство предвкушения мести, что сразу стало ясно: об этом моменте она мечтала уже давно. И от её внешнего хладнокровия мне стало не по себе.

— Чего это такое? — возмущённо гаркнул Ай-Пык. Хоть властные нотки и слышались, а голос-то дрожал. — Ей, люди, чего тут собрались? Расходитесь! И вы, незваные, тоже проваливайте! Смерти ищете, к предкам раньше времени собрались? Ей, Пы́нжа, Качеда́, гоните их! А не хотят уйти, так свинцом проводите!

Кажется, он ещё не сообразил, что защищать его даже свои не торопятся.

Мелкий, плюгавый — даже по непритязательным вогульским меркам смотреть было не на что. И как такого местные старейшины признали? Неужто получше мужа для княжны Пилай не нашлось? Сразу с ребёнком-то бабу взять не позорно — значит, не порожняя, ещё родит. А что первое дитя девкой народилось, так это ещё лучше: девки-то — что есть, что нет их. А вот сына родит — будет тогда княжескому роду настоящий преемник, духи-хранители довольны будут. Хитростью, видать, уговорил.

— Да вот предки, считай, нас и послали, — ухмыльнулся Касым-ойка. Его негласно признали главным в этом походе. — Много власти ты на себя взял, Ай-Пык, на чужое место рот разинул.

— Чужо-о-ое? — так и вытаращился Ай-Пык, подбоченившись. — А чьё ж оно ещё? Не ты ли сам, Касым, на него метишь? Духов разгневать хочешь, беду на всю Конду навлечь? А мне тут самим Ахтамаком быть главным велено: внуку-то его законному — я же отец!

— Так а где ж внук тот? — выкрикнули из толпы. — Почему в доме прячешь?

И народ зароптал, загудел.

— Да, где Ахтамака внук? Покажь! Отчего в люди не выводишь наследника?

— А чтоб не сглазили, пока в силу не войдёт! — не растерялся Ай-Пык. — Нечего всем на княжича пялиться! Вот повзрослеет, ума наберётся, тогда и насмотритесь, а до тех пор — я тут главный, меня все слушайте!

— А шаманам чего не кажешь? Те-то дурной глаз всяко отведут!

— Так болеет он! Ей, дурные люди, вы чего это удумали? Да как малец княжьи дела делать будет? Малец, однако, с русским барином будет говорить, за вас, глупых, просить? Да кабы не я, так бы и ходили русы каждое лето ваши паули жечь да баб портить! А ясак бы такой затребовали, что и оленей бы откупиться не хватило! А я-то уговорил барина пожалеть вас! Вона, живёте же! Так и живите, зачем пришли и глупое тут кричите!

— Так, может, и нет уже никакого внука? — заволновался вновь народ. — Ей, и впрямь никому не кажет, в свой нор-кол никого не пущает, а баб его ближних, как ни спроси, — так молчат! Помер, поди, сын, а Ай-Пык бабам языки и отрезал, чтоб не проболтались… А тут вон внучка объявилась, говорят…

— Какая ещё внучка? Кто там болтает? — вскинулся Ай-Пык. — Нет никакой внучки, внук у Ахтамака один только есть — Пэрки, сын мой!

— Так уж и нет? — наконец подала голос и Тарья, выйдя из-за прикрывавших её до поры спин. — А меня забыл уже? В моём нор-коле живёшь, сам же меня из него и выгнал!

— Вон она, вон она… — загудел народ. — Ух, люто смотрит! Ух, хайтнут сампа аги! Ей, а это чего? Тулмах у ей? Да ещё как собака у ног вертится, разве что хвостом не крутит! А-ащ, сильная няйт нэ!

Ай-Пык подслеповато прищурился и… узнал. По всему видно, что узнал.

— Да вы чего девку-то слушаете! — заверещал он. — Дурная у неё кровь, порченая! И верно, что прогнал, беда бы от неё была! Не девке же князем быть! И дом тот не её, а Пэрки!

— Да малоумный у него Пэрки-то вышел! И это у самого Ай-Пыка кровь порченая!— крикнула какая-то баба. — Я ж за дитём тем ходила, когда княжна Пилай третьим померла! Оттого и не кажет его Ай-Пык никому — чего ему богами обиженным дитём хвастаться? Ложку до рта донести не может, лишь мычит да дёргается! А старшая-то девка у княжны нормальная вышла — узнала я её! Вот Ай-Пык от неё и избавился, как понял, что Пэрки дурнем вырастет! Каким бы внук ни был, а других-то нет, вот и терпели отца-чужака! Да лучше пусть девка будет, чем с пиявкой этой ненасытной вековать! Мужьям-то нашим совсем от него жизни нет, последнее отбирает!

Ох, права была Тарья: сами всё за неё сделают. Ей лишь оставалось фитилёк вовремя подпалить…

— Да сама-то эта девка ещё хуже! Да она!.. Она!.. — завизжал Ай-Пык. — Она и не маньси вовсе! Чужая кровь! Русского барина дочь! Что́ ей до маньси махум⁈ И так барин лютует, жизни не даёт, так теперь эта последнее у вас отымет, русским своим понесёт, стелиться перед ними станет!

Тарья слегка повела рукой, и земля под верещащим Ай-Пыком заходила ходуном, и тот не устоял, рухнул на колени.

— Что ли тем русским понесу, которые моего деда порешили да матери жизнь загубили? Да так, что после них ома Пилай только такому, как ты, и сгодилась? — проникновенно прошипела Тарья и сощурила левый глаз. Тренировалась же, зараза, перед зеркальцем! Смотрелось это действительно жутко. — А не забыл людям сказать, что я того самого барина дочь, который лютует якобы? Это же ты народ обманываешь, а русскими прикрываешься. А предки-то всё видят! Чуешь, как из-под Ёлы ма гневаются? А вот мне дед Ахтамак прямо сейчас правду нашёптывает!

Нашёптывала Аграфена, конечно.

— Ей, люди, найдите в его нор-коле сундук, а в нём красный ларь! — велела Тарья. — А в ларе том тайный ящик есть, а в нём бумага важная, с княжеской печатью. Вот и посмотрим, сколько с тебя русский князь по правде ясака требует, а сколько ещё ты добра на сторону продаёшь да карман свой золотом набиваешь!

Нашлись и нужные бумаги, и заодно привели напуганного до полусмерти мальчика лет двенадцати — младшего единоутробного брата Тарьи. На первый взгляд с ним и правда что-то было не так. Мальчик бешено вращал глазами, отчаянно жестикулировал, нечленораздельно мычал и издавал странные звуки. Действительно умственно отсталый?

Народ жадно пялился на Пэрки, показывал пальцем, меня же обуял мучительный стыд. Это и в моём-то прогрессивном мире было неловкой темой, а уж в этом месте и в этом времени… Я бы малодушно отвела глаза. Но Тарья не стала. Когда вырывающегося Пэрки подвели к ней, она схватила его за тонкую ручонку, что-то начертила пальцем на его грязной ладошке, отчего пацан моментально успокоился. А после попросила у Тохты нож…

Да чёрт!.. Я, конечно, всё понимаю: что, пусть и недееспособный, но всё ж конкурент… И что мир этот очень жесток, просто я со своим гуманизмом всё наивно верю в лучшее… Но, Тарья, нельзя же так!

Перехватить руку с ножом я не успела. Вернее, не смогла. Кажется, уже второй раз за всё время совместного существования…

«Ты чего, йигирись? — удивилась Тарья. — Не мешай, а то глубоко нас порежу, больно будет».

Что?.. Нас?.. Почему нас?

А Тарья уже легонько полоснула наш палец и мазнула выступившей кровью мальца по лбу. Развернула его лицом к замершим людям.

— Он теперь моя кровь, Ахтамака кровь. Не Ай-Пыка. Обидит кто брата — убью.

Вроде спокойно сказала, негромко. А я с содроганием поняла: вот теперь, случись что, действительно убьёт. Не его — за него. Не моргнув глазом.

Дошло дело и до бумаг. Вместе с пожалованной грамотой на княжение в Конде отыскался и документ, регламентирующий размер налога, что должен был сдавать новый князёк Барятинским, и окладная книга с переписью подъясачных мужчин во всех кондинских паулях. И цифры эти никак не совпадали с тем, что драл Ай-Пык с народа даже с учётом своего «кормления»…

От той же Касымьи с пятнадцати мужчин подходящего возраста (дети, женщины и старики в расчёт не брались) требовалось выплачивать в год тридцать семь с полтиной рублей серебром — по два пятьдесят с души. В соболях это всего тридцать восемь шкурок, да только соболя давно уже днём с огнём… А у беличьих шкурок казённая цена всего-то пять копеек — и это уже девятнадцать связок-«сороков», то есть семьсот пятьдесят штук.

Горностай десять копеек, куница подороже — шестьдесят семь копеек за шкурку, а лисица и вовсе полтора рубля, но двадцать пять лисиц тоже поди ещё добудь в местах, где зверь давно повыбит, а в новые угодья русский барин кочевать не пускает — ему-то удобнее с оседлого народа брать, чтоб не разыскивать вогула по всей тайге.

Рыночная цена пушнины, конечно, была выше в три-четыре раза, чем казённая: можно самим шкурки продать и деньгами ясак выплатить. Да только Ай-Пык всю торговлю с русскими под себя подмял и никому из маньси больше продавать мех не позволил. «Кормление» князька, также зафиксированное в грамоте на княжение, составляло пятнадцать процентов от положенного сбора — ровно на столько больше он и должен был взимать с кондинских паулей.

Да только Ай-Пык мало того что размер ясака чуть не вдвое завысил, так и своё «кормление» увеличил до сорока процентов — кто ж из неграмотных маньси те бумаги видел! А так-то да — «русский барин лютует»…

А не заплатишь, русский князь воевать тебя придёт: паули будет жечь, всех мужчин вырежет, баб попортит, детей заберёт — дармовые-то работники всем нужны… Тем и стращал Ай-Пык народ, всё припоминая им ту памятную резню в Сартынье семнадцатилетней давности, когда Роман Барятинский подлостью от Ахтамака, слишком уж гордого князца, избавился…

Нашлись тут же сведущие люди, которые ту окладную книгу смогли прочитать да понять, что к чему…

— Не будет больше Конда русским ни зверем, ни серебром платить! — громко выкрикнула Тарья. — Это я, Тарья́, Ахтамак а́пыг, так вам говорю! Вольным народом маньси махум сделаю!

— В смысле⁈ — завопила Аграфена. — А деньги-то Барятинским откуда брать? Ты ж сама нашенская, в ногу себе стрелять вздумала?

Вот и мне показалось, что это чересчур уж смелое заявление… Тарья точно понимает, что делает? Агитация, конечно, удачная, но предвыборные обещания, если не хочет судьбу Ай-Пыка повторить, рано или поздно выполнять придётся…

Но Тарья лишь сжала в руке магкристалл — наш первый добытый; ни я, ни она с ним расстаться не могли, всё любовались — и усмехнулась. И мне, и Аграфене.

Судьбу Ай-Пыка она вручила старейшинам и народу. Верное решение, я считаю: сразу обозначила, что вмешиваться во внутренние дела не будет.

Далее были многодневные ритуалы и празднества. Нам поднесли «княжеские» регалии: два ритуальных кинжала с бронзовыми рукоятями, серебряный пояс с полудрагоценными камнями и — господи, что за дикость! — магкристаллами. Ну а что, красиво же — так и читала я мысли маньси. Ей-богу, как американские индейцы с золотом, не способные понять его ценность…

Ещё очень удачно на следующий день охотники убили медведя — хороший, добрый знак. «Ещё бы, — хмыкнула Тарья. — Тохта его неделю к Сартынье гнал».

Со старейшинами всех девяти паулей Тарья сговорилась так: пусть живут, как привыкли, она им указывать не будет. Но когда придёт нужное время, все охотники пойдут с ней, куда она скажет.

Что это за время такое придёт — Тарья загадочно молчала. «Скоро, Таша-йигирись», — говорила она. Мы так и остались в Сартынье, и теперь уже жили в собственном нор-коле. К Пэрки чем больше я присматривалась, тем сильнее убеждалась в одной мысли… Его бы Запольскому показать… Чёрт. И как мне такое в голову пришло. Но других медиков я не знала, а потому его и вспомнила.

«Скоро…». Что это за «скоро»? Что такое должно произойти, что Тарье понадобится её маленькая армия? И как она всё-таки собирается выбить у Барятинских новые условия для кондинских маньси? Она ведь собирается, да? Она же не шутила, что маньси больше ясак не придётся платить?

Осознание пришло лишь через несколько дней — резкой вспышкой.

— Аграфена Ларионовна! — я лихорадочно перехватила тело, захлёбываясь словами и боясь упустить смутную догадку. — Когда меня впервые привезли к Барятинским… Не помню: ноябрь это был или декабрь… Конец двадцать седьмого! Тогда под Самарово как раз возник новый разлом… С того времени были ещё прорывы⁈

— Проснулась, соня, — проворчала бабка. — Я уж думала, всё, померла ты там: всё Тарьюшка теперь, а ты будто в рот воды набрала. В конце ноября тебя привезли, как сейчас помню. А прорыв под Самарово в декабре случился… Дак был потом, конечно, и второй. В тридцать втором уже. По весне, кажись… А-а!.. Так ведь до этого ж в декабре тридцать первого Уватский случился, после которого на Тобольск вся дрянь и хлынула! Мишку-то тогда виновным и признали, а над южными нашими землями Ланских поставили… Ну, да и им ответочка прилетела… А чего встрепенулась-то?

— Месяц! — заорала я. — Когда именно под Самарово второй прорыв был⁈

— Дак… апрель вроде… или март?

Декабрь двадцать седьмого… Март-апрель тридцать второго… То есть это четыре года и три месяца… А периодичность у всех известных разломов более-менее стабильная… И если прибавить этот срок к последней дате Самаровского прорыва, то…

То это будет июль тридцать шестого. А сейчас примерно июнь того же года. То есть… через две или три недели.

«Хорошо считаешь, йигирись», — довольно усмехнулась молчавшая во время диалога с бабкой Тарья.

Тарья, которая семь лет назад вообще календари и счёт лет не понимала.

Но просчитавшая наперёд то, что даже я не смогла…