Конечно же, на следующем привале я попыталась сотворить то же самое заклинание.

Чувствовать землю я уже умела: живая, пульсирует, если мысленно слиться с ней воедино. А сейчас поняла, что мало чувствовать, ещё надо уметь слушать. Вот шумит где-то далеко внизу — там подземная река, значит. А грунтовых вод везде хватает, вопрос лишь, на какой глубине они притаились и как сквозь толщу земли к ним пробиться.

Значит, и я когда-нибудь так смогу? Чуять в земле воду и пустоты, руду и минералы. А то и драгоценные камни на поверхность тянуть, смело размечталась я.

Нет, озарило меня. Больше, много больше! Этак, если наловчиться, можно, наверное, и людей загодя слышать, не говоря уж о транспорте, и тогда никто ко мне незамеченным подобраться не сумеет. По земле ведь человек ходит, не по воздуху.

Вскорости я вышла на старый Тобольский тракт: перепутать его с другой дорогой было невозможно. Широкая грунтовка в восемь-девять метров, заросшая по обочинам кустарником, четыре глубокие грязевые колеи — многовековые следы от колёс. Два центральных гребня, там земля повыше, посуше и плотнее утрамбована. Через рыхлые участки прокинуты жерди, а кое-где уложены и бревенчатые гати — на особо топких местах.

Редколесье поймы Туры сменилось смешанным с осинником светлым сосновым бором. Вдоль тракта на равном удалении друг от друга, но с частыми зазорами высились одиночные старые берёзы. «Екатерининские», о них мне рассказывал учитель у Ланских, специально высаженные ещё в XVIII веке по Сибирскому тракту в качестве ориентира. Они же корнями укрепляли грунт по краям дороги и защищали её от снежных заносов.

Направо — Тюмень. Налево — Криводанова и… кажется, всё. Если верить картам, что запомнила Тарья, в той деревне старый тракт обрывался, вновь упираясь в Туру. В Тюмень мне точно не надо, значит, и размышлять нечего.

Но на всякий случай я громко спросила вслух, остановившись на перепутье.

— До Сибирска далеко?

— А как до Китая раком, — незамедлительно материализовалась в воздухе Аграфена Ларионовна, предовольно ухмыляясь.

А лексикон-то у бабули… Так и знала, что услышит. Но первой не заговорит, выжидает, пока созрею. Ещё бы, бабушка неблагодарной внучке едва ли не прямым текстом предложила поднатаскать её в магии, а та, коза упрямая, ещё и раздумывает, в ноги падать не торопится! Но я-то знаю, что бесплатный сыр лишь в мышеловках бывает.

— Где он вообще находится?

Хоть убей, а такого названия не припомню. Ни в прошлой жизни не встречала, ни в этой. Тарья, если и знала, молчала.

— А близ Байкал-моря, — злорадно ответила она. — Иркуцким градом прежде звался. С три тыщи вёрст, поди, до него только напрямки будет.

Понятно. Нереально. Что ж, к неведомой княгине Голохвостовой я и так не собиралась. Если они с Ирэной Станиславовной подруги, то новости долетят куда раньше, чем я туда доберусь.

В желудке протяжно заурчало, так что, прежде чем продолжить путь, следовало поесть. Набранную подземную воду я принципиально тащила с собой в чугунке, обхватив его и прижимая к груди одной рукой, второй удерживая за спиной полегчавший мешок. Не дождётся она от меня унижений. До Криводановой воду растяну, а там посмотрим. Расплескала, конечно, часть да ещё пальто намочила — потому что налила от жадности по самое устье.

Прабабку всё равно просить придётся, как припрёт. Но лучше уж позже, когда совсем тошно станет, а до тех пор и гордыне поддаться можно. А, может, той и самой любопытно, сколько я продержусь. Я-то ей даже грубить не стеснялась, а она, кажется, лишь радуется, что внучка такая зубастая оказалась.

Выбрав сухой пригорок в стороне от большой дороги, я размяла трясущуюся руку. Тяжело всё равно даже пару литров в чугунной посудине тащить. На полянке обнаружилось чёрное пятно старого кострища, обложенное камнями — я тут не первая.

Ободрала нижние ветви с сухостойной мёртвой осинки. Подумала, примерилась к стволу — даже тоньше моего запястья будет, ухватилась покрепче и потянула к земле. Трухлявое деревце легко переломилось с сухим треском. Свезло.

Не свезло со спичками, их я потратила четыре, прежде чем занялось моё гнездо из веток. М-да, поморщилась я. Как ни старалась уложить плотнее, а прогорело быстро и бестолково. Успеть бы воду нагреть, а о том, чтобы сварить пшёнку, и мечтать не приходится. А хотя, если малую горсточку прямо в кружке водой залить и на углях оставить, успеет она запариться? Эх, даже накрыть нечем. Или лучше в чугунке на донце попробовать? А остальную воду тогда куда из него девать, не выливать же?

Чёрт, как это всё глупо! Живёшь себе в цивилизации, бед не знаешь, еду в магазине берёшь, воду — из крана. И даже не задумываешься о том, каково прежде людям жить приходилось. Я вдруг почувствовала себя такой неумехой, что к горлу подступил комок отчаяния. Ещё не паника, но надолго меня не хватит. Двадцатый век, твою мать! А я пытаюсь не сдохнуть в лесу, когда ещё неделю назад жила в роскошном замке с электричеством, отоплением и канализацией!

Так, Таш, соберись!

Четверть кружки крупы. Её промыть ещё, наверное, нужно? Ладно, размешаю в воде, солью первую. Несколько ягод сушёной брусники, щепотку соли, залить заново. Сгрести ножом угольки в горку, угнездить в ямке посередине кружку. Закрыть бы чем-нибудь.

Банки с вареньем в холстину с бечёвкой «закатаны», может, и на кружку такая «крышка» сгодится, чтобы не терять драгоценный пар. Нет, блин, ткань загорится. Чёрт, чёрт, чёрт!

«Камнем накрой», — буркнула Тарья и вновь замолчала, не отсвечивая. Злится. А голод всё равно сильнее обиды.

Пока готовилась пшёнка, я, воровато оглянувшись по сторонам, уселась на холодную твёрдую почву, подстелив мешок. Прабабки снова не было видно. Прикрыла глаз, положила ладони на землю, мысленно потянулась к ней всем естеством, глубоко дыша. Улыбнулась, когда стихия откликнулась уже знакомой пульсацией.

Теперь потянуть эту силу из недр, представляя, какой она мне виделась в бабкином зрении — белёсая, с искорками. Приоткрыла на секунду глаз — нет, ничего не видно. Но ведь чувствуется! Теперь согнать её к рукам, если получится. Пальцы в щепоть и свести… Сконцентрироваться на кончиках… Напрячься, расслабиться, дышать, представляя ту золотистую плотную нить. И развести кисти, одновременно вытягивая из воздуха волшебную пряжу, из которой плетутся заклинания… И потом одним пальцем: круг, треугольник, стрелу, и что ж там ещё было?

Бабка над ухом зашлась в каркающем смехе. Я быстро переключилась на бабкин глаз и посмотрела на руки: ничего, конечно же. Никаких нитей, ни даже искорок.

— Тужься, тужься, авось что хорошее из тебя и вылезет! — издевательски хохотала она, кружась вокруг меня хороводом. — Пупок не надорви!

Я стиснула зубы и не ответила. А попробовала ещё несколько раз. Тоже безрезультатно.

— Не с того начала, дурында.

Я лишь отмахнулась. Угли почти прогорели, надо поесть. Вода выкипела лишь наполовину. На донце закопчённой кружки пшёнка пригорела, сверху осталась твёрдой, но сейчас не до изысков. Горячее и ладно. От брусники свело скулы, и я добавила в сомнительную полужидкую кашицу ещё ложку варенья.

И всё равно вышло отвратительно. Ещё и кружку испортила: внутри пригорело, снаружи эмаль потрескалась. Но надо набить желудок и двигаться дальше. И во что бы то ни стало дойти затемно до Криводановой, чтобы не в лесу ночевать. И, если будет возможность, завтра уже пройтись по пустым домам без стеснения.

— Ты спрашивала, долго ли тебя преследовать буду, — вдруг серьёзно, без всяких обидных смешков, сказала Аграфена. — Отстану, когда весь дар передам. Это он меня в мире живых держит. Больно-то мне надо с тобой, козой упёртой, вошкаться, да вот связаны уже, а иначе мне никак не уйти — весь отдать надо. После этого сама мой дух и упокоишь. В Самарово, над могилой моей. И дар — это тебе не брошка, чтоб сначала на одну примерить, а после другой подарить. Так что хоть целый век до самой смерти противься, а пока не примешь — до смерти с тобой и останусь.

Какая чудесная перспектива, поморщилась я.

— Сама вижу, что не доросла ты ещё до него. Совестливая слишком. Ну да ничего, и я такой была. Пока не припёрло. И тебя припрёт, внученька, уж поверь. А пока обращению с магией землицы-матушки поучить могу, ежели в Самарово вернуться пообещаешь.

Тяжело ей, кажется, дались эти спокойные слова. Ну, так если она через себя переступила, то и мне дальше кочевряжиться уже глупо.

— Всё одно мне, кроме как в Югру, возвращаться больше некуда, — спустя долгую паузу ответила я. — Договоримся, Аграфена Ларионовна.

Та лишь фыркнула и полетела вперёд, к Криводановой.

А что Тарья, расклеившись от голода и усталости, с полчаса назад жалобно всхлипнула в доступном нам обеим мысленном пространстве: «Домой хочу», услышала лишь я. И под «домом» она явно имела в виду не гнездо Барятинских. А где мой собственный дом — я пока не знала.

Так что прабабке я не солгала: да, нам пока в одну сторону. С направлением мы с Тарьей определились.

Большая она, Югра-то. Может, и до Самарово когда-нибудь доберусь.