«Тарья, поговори со мной», — тихо попросила я.

Я уже проснулась, но вылезать из нагретого гнёздышка не торопилась. Вчерашний день прошёл на адреналине, зато сейчас я предельно ясно ощущала слабость тела, все силы которого ушли на борьбу с болезнью. И это я ещё физически выносливая и тренированная, прежде-то и пятнадцать километров за один раз пробежать могла — спасибо Рогову. И мир праху его.

Не спала и она, уж это я чувствовать умела. Не ответила.

«Ты напугана и злишься, милая, я знаю. Но там оставаться было нельзя, ты ведь понимаешь? Мне тоже очень страшно за Милу, но она поправится. Она сильная девочка, ей помогут, да и болезнь у неё не внутри, а лишь снаружи…».

Я запнулась. Сама до сих пор гнала от себя эту мысль, страшась признать невозможное. Но надо, Таш. Проговорить, принять. Сначала для себя; нельзя и дальше жить в отрицании.

«Снаружи, потому что…».

Нет. Не смогу озвучить. Потому что над Милой надругались немыслимо жестоким способом. Освежевали и завернули в чужую чумную шкуру. Куда там средневековым пыткам до больной фантазии одной старухи…

И напоминание об этом ужасе теперь будет преследовать нас обеих, стоит лишь взглянуть на собственные руки. Белоснежные, с просвечивающими голубыми жилками — ни ожогов, ни мозолей от тяжёлой работы. Крохотная родинка на левом запястье. Не моя.

«Это ты ей разрешила!» — зло выкрикнула Тарья.

Я замерла. Будто оплеухой наотмашь ударили. И ведь правда в её словах тоже была, пусть и не вся. Просила я старуху помочь? Просила. Да, в бреду; да, не в силах даже вообразить последствия… Но сейчас Тарье этого не объяснить. Она обижена на весь мир, бабка для неё лишь злой дух, менкв, а договор с ним заключила я — я, и никто иной.

У подростков это часто бывает: проецируют обиду на тех, кто за них ответственен, кто всегда рядом. На самых близких. И возразить-то нечего. Снова пообещать всё исправить? Так ведь я и сама не уверена, что это возможно. Себя-то, может, ещё обману. Но не Тарью.

Ей нужно время. А мне — её помощь. Хуже нет, когда впереди неизвестность, а внутри разлад. Я открыла веки. Сквозь затворённые ставни уже уверенно пробивался новый день. День был плоский и виден лишь наполовину. В пустой глазнице сразу глухо заныло: мозг искал картинку в фантомном глазу, не находил и посылал туда тревожные болезненные сигналы. Мышечная память, чтоб её. Надо какую-нибудь повязку сделать, что ли.

Прикрыв правый глаз, я сосредоточилась на отсутствующем левом. Голова моментально закружилась и я едва не упала с печи — внезапно мне открылась картина с высоты птичьего полёта. Что ж, криво усмехнулась я, хотя бы в качестве навигатора призрак сгодится. Такой вот у меня теперь встроенный геолокатор.

Прабабка, как я поняла ещё вчера, каким-то образом чуяла, если я подцеплялась к её зрению. Как она там вчера сказала? «Подзорная труба я тебе, что ль?». Ну, так будет теперь и трубой, и компасом, и спутниковой видеосъёмкой, разозлилась я. Это меньшее, что она может для нас сделать, если хочет, чтобы наследница выжила.

Виды на деревню сверху замелькали стремительно, сливаясь в одно летящее пятно, а уже через секунду я уставилась на саму себя — бледную, зажмурившуюся. Аж дрожь пробрала, и я поскорее сморгнула этот вид.

— Продрала-таки глазки, — цинично усмехнулась Аграфена Ларионовна. — Ну, долго ещё разлёживаться будешь? Вставай, внученька, утречко.

— А вы долго меня ещё преследовать будете? — с вызовом вскинула я голову.

— А пока не исполнишь, что велю, — отрезала она. — Так что ноги в руки и вперёд. До Самарово-то путь неблизкий.

— А с чего вы вообще решили, что я туда пойду? Или что мне есть какое-то дело до ваших Барятинских? Этого же вы добиваетесь? Чтоб внученька вашей марионеткой стала да порядок дома навела? Аж свербит у вас в одном месте, как за непутёвых потомков обидно, да? Род возродить да возвеличить желаете? О, а я, конечно, смогу! — зло бросила я. — Сейчас вот только прошлёпаю пятьсот километров по болотам — я скоренько, не волнуйтесь! — да как прижму родственничков к ногтю! А те меня как послушаются! И настанет всем Барятинским полное благоденствие и процветание! Они ж там только меня и ждут! Ночами не спят, слезами обливаются: как же там на чужбине родная кровиночка? Вот бы поскорей вернулась!

— Закончила умничать? — рявкнула старуха. — Ну, так собирайся и пошла! Мужик тут какой-то по деревне колобродит, в избы нос суёт. Да в погребе сначала глянь, чего есть. Под оконцем спички лежат — захвати. Чугунок ещё какой… А шарпальщика отважу пока.

— А то я лучше него буду — мёртвых обносить…

— А им уж без надобности. Ишь, совестливая выискалась!

— Зато у вас с моралью, как погляжу, ничего общего, — прошипела я. — Всё берёте, что плохо лежит? И как же честь княжеская, не зудит, не чешется?

— Ишь, запела… На балу, что ль, чтоб честь блюсти? А в том, чтоб сдохнуть ни за что, много тебе чести выйдет? Ты у меня в долгу за жизнь свою никчёмную, вот и помалкивай, говорливая!

— За жизнь расплатилась уже! Сполна! — взбесилась я, тыча пальцем в свою пустую глазницу. Даже Александр никогда так не выводил из себя, как эта мерзкая бабка! — Назад глаз требовать не стану, имею кой-какое понятие! А ничего другого я вам не обещала, хоть заспрашивайтесь за свой дар и своих Барятинских! Его я не просила, сами мне эту дрянь подсунули! Что, и мне повторения своей судьбы желаете? Чтоб собственный сын мне глаза завидущие выколол, руки загребущие выломал да живьём закопал? Или думали, не знаю, чем Жадная Барыня кончила⁈

Старуха отшатнулась. Проняло-таки…

Детям в Самарово эту позорную страницу из истории рода не рассказывали. Это я раскопала случайно в ветхих хрониках. И деталей убийства там не было, их я сама додумала — и не ошиблась, как посмотрю. Помимо пустых обочий, пальцы у Аграфены были переломаны и раздроблены, а от неё самой тянуло сырой землёй и могильным холодом.

— От же стервь, а… — криво усмехнулась она. — А нрав-то каков. Не ошиблась я, значит. Тяжко мне с тобой, внученька, будет. Да только и тебе со мной не легче придётся, ты уж поверь.

Пререкаться со сварливой старухой можно было долго, да поважнее были дела. Не ответив, я аккуратно спустилась с белёной печи. Огляделась. Ещё раз прислушалась к телу. Встала, а по естественной надобности в отхожее место не потянуло. Плохой знак. Это уже обезвоживание, Таш. Надо срочно искать воду. Много воды.

Ещё гудели и отекли ступни. Я осторожно размяла их, встав на тканый половичок. И прошла-пробежала-то вчера всего ничего. Потрогала ботиночки изнутри — влажные. И всё же узковаты. Покупали их мне в ноябре, что ли, и вот на тебе. Были по размеру, а полгода прошло и снова нога вымахала.

Нет, так не пойдёт. Ещё не хватало грибок подцепить. В армии, слышала, это вообще первоочередная забота — в тепле и сухости ноги держать, чтобы наживую гнить не начали.

Теперь я осмотрелась внимательнее. Добротная изба, большая, у моей бабушки похожая была. Даже внутренние двери есть, пара закутков отделена. В первую очередь я проинспектировала сени. И сразу накрыло. Увидела две пары валеночек. Детских… Постояла, выдохнула.

Разнообразием обувь не отличалась. Были ещё мужские кирзовые сапоги, сбитые, растоптанные. Лапти. Лапти, господи. Впрочем, чего я ожидала от сибирской глубинки… И валенки, конечно — много, разных размеров. И… Кажется, мне всё же повезло. Галоши. Глянцевые, новенькие, нарядные — с бежевой войлочной стелькой внутри. Может, с урожаем хозяину свезло, вот и привёз с осенних барышей себе дорогую обновку.

Большие, чёрт. Мои ботиночки в них утонут. Да и к чёрту тогда узкие ботиночки. А в валенки под размер галош и тряпок напихать можно. А то и меньшие в большие запихнуть. Я перемерила несколько пар и мне снова улыбнулась удача — в одной паре мне попались забытые шерстяные носки. Толстые, колючие. Тёплые. Пусть даже в них нога во взрослом валенке ходила свободно, но хотя бы не натру и не промокну. Высокие только, колено не дают сгибать. Ну да надрезать и подвернуть верх ботфортом недолго. Но наклонилась — и закружилась голова.

Съестного в погребе было негусто. Связку сушёных лисичек и боровиков пришлось оставить — Тарья, как и все прочие маньси, грибов не ела, а спорить с ней мне сейчас не хотелось. Была треть мешка муки, но в ней по оттепели завелись жучки. Сейчас, конечно, не до брезгливости, но теперь уж я пересилить себя не смогла. Кадушка квашеной капусты и бочка солёных огурцов. Мочёные перебродившие яблоки. И как их с собой волочь? При виде их лишь снова остро захотелось пить. А вот эти три стеклянные баночки — да, неплохо хозяин жил, раз даже такую тару имел — непременно захвачу. Варенье.

В «бабьем куте» у печи нашлась и сушёная ягода, и мешочки с плодами шиповника, ромашкой, чабрецом и мать-и-мачехой. Другие травы я на запах определить не сумела, но прихватила тоже — весу-то в них. На чай я и не рассчитывала.

Спичек вот только в коробке было всего шесть штучек, да и те отсырели под оттаявшим окном. Всё это добро, а ещё горсть пшёнки, солонку из бересты, деревянную ложку, эмалированную железную кружку и небольшой чугунок с подвесом я запихала в мешок из-под лука, тщательно выбрав в трухлявом полусгнившем месиве пару относительно крепких кореньев.

Постояла. Неожиданно для себя поклонилась отсутствующим хозяевам — захотелось вдруг. Минуты три следила за двором из-за приоткрытой ставни. И наконец вышла. Впереди были Я́куши — ещё одна деревенька, а за ней и старый Тобольский тракт.

Я до сих пор окончательно не определилась, куда мне идти.

Но куда-то дорога да выведет.