17–64

В отличие от остальных орать от восторга и показывать отставшим преследователям неприличные жесты я не стал и подошёл к люку, там-то и обнаружил, что в своём нынешнем обличье в него совершенно точно не протиснусь. Раньше — получалось, а сейчас заметно увеличился в размерах.

Ругнувшись, я попытался развеять броню и — ничего, и — никак!

На миг показалось, будто магическая плоть срослась с моей собственной и теперь я навсегда останусь таким вот здоровенным крылатым уродом, но сразу сообразил, что всё дело во впитавшемся в доспех проклятии, которое подчиняться мне отнюдь не собиралось!

Вот же чёрт!

Подскочил Ёрш, принялся от избытка чувств колотить ладонью по спине, а я даже не рыкнул на него, добрёл до мачты, уселся на палубу.

Бывшего босяка окликнул Кабан.

— Ёрш, ты чего изобразить-то попытался? — спросил он. — Ну, чтоб профессор в ладоши захлопал?

Аспирант отмахнулся.

— Да я подумал-подумал и решил не мудрить, просто посильней жахнуть!

Парни заржали, а Ёрш вновь потормошил меня.

— Серый, ты чего? Зацепило?

— Дайте минутку! — попросил я. — Не дёргайте меня и в кубрик не суйтесь!

Потом смежил веки и погрузился в медитацию, желая понять, сколь плохо обстоят дела. Особо не удивился даже тому, что всё оказалось хуже некуда. Выползшее из апогея проклятие не только обосновалось в магической броне, но и продолжало сосать из меня силы — по сути, пыталось растворить, переварить и сделать частью себя.

Черти драные! Пусть даже после возвращения в город Божана заберёт его и передаст Лилии — если одна получит такой приказ, а другая не найдёт причин для промедления! — то что, собственно, тогда останется от меня, кроме пустой оболочки?

Кусок абриса, огрызок атрибута, вечный ущербный аколит, и это в том случае, если повезёт выжить? И всё из-за того, что обвели вокруг пальца ушлые бояре⁈

Не бывать такому! Не допущу!

Теперь к моему опыту работы с кровавой порчей добавились знания по избавлению от проклятий, и с учётом сопротивляемости пурпуру точно сумею вычистить или даже выжечь из себя зловредные чары, пусть даже попутно и лишусь апогея!

Сумею — да, только не смогу.

Нельзя вычищать. Нельзя выжигать.

Я дал слово Ночесвету и не имел права избавляться от зловредных чар. Не мне было распоряжаться ими, а попробую — напомнит о себе клятва.

Куда ни кинь, всюду клин!

Пытаться остановить подпитку и распространение зловредных чар не имело никакого смысла, поскольку это не могло вернуть уже утраченного, но и безучастно наблюдать, как проклятие сосёт из меня энергию, постепенно перерождаясь в нечто большее, я тоже не собирался. О, нет — я вознамерился принять в этом процессе самое деятельное участие!

Дух так и штормило, но понемногу поймал равновесие и принялся выдерживать баланс, а заодно начал подкармливать зловредные чары, едва ли не насильно пичкая их чернотой — той самой, что вбил в меня ударом трости злобный старик и которая извратила пурпур доставшегося от папеньки с маменькой проклятия, превратила его в фиолет.

Жри, тварь! Становись сильнее! Перерождайся!

А попутно я делился с проклятием тем, что было ему по вкусу ничуть не меньше жизненных сил — обидой и злобой. И того, и другого имелось в достатке: злился я на ударившего тростью асессора, а обижался на его родичей, которые хоть и следовали букве наших договорённостей, но от их духа весьма серьёзно отошли. Вот тебе и шероховатость, вот и крючочек для зловредных чар!

Так и скормил проклятию всю черноту до последней капли, изменил его, уплотнил, сдавил, сделал ещё самую малость опасней и много темней. Одновременно отжал всё то, что полагал по праву своим, и обрёл малую толику власти, не нарушив при этом ни клятв, ни зароков.

Сначала с меня осыпалась чешуя, затем отвалились крылья, после начала усыхать магическая плоть, а в итоге я обнаружил себя продрогшим до самой распоследней крайности на палубе у мачты. Всё тело ныло, а где-то горели огнём места ушибов, ожогов и кое-как затянувшихся порезов. Понадеялся, что поверхностных — заглядывать под одежду не стал.

— Серый! — неуверенно окликнул меня Кабан. — Ты в порядке?

— В полном! — хрипло выдохнул я.

Деревенский увалень помялся, но всё же сказал:

— Просто у тебя глаза шибко яркие. И фиолетовые-фиолетовые, едва ли не светятся. Чудно!

— Чуть не надорвался, вот и светятся! — отмахнулся я, встал на негнущихся ногах и огляделся.

Кругом ни огонька. Кругом ночь, горы и снег.

— Ну ты дал, так дал! — хохотнул Вьюн. — В школе иные аспиранты хуже «Падение феникса» исполняли!

— Талантище, блин! — поддержал его Кочан. — Вот кого на турнир выпускать надо!

— Да ты что? Он же там всех порвёт, в школе учеников не останется!

Но я зубоскалить был не в настроении, спросил:

— В кубрик не спускались?

— Сам же запретил! — удивился Кабан.

— Дарьяна подмените! — буркнул тогда я и двинулся было к люку, но сразу замер на полушаге и стиснул своей волей вновь заворочавшееся в глубинах духа проклятие. Если до того ещё лелеял глупенькую надежду приберечь столь мощные чары для себя, то тут понял окончательно и бесповоротно: полностью их не обуздать и не подчинить, рано или поздно сожрут. А успеют прикипеть, боярам с мясом отдирать придётся.

Не хочу.

Вот и двинулся дальше, контролируя не только тело и дух, но и проклятие.

Держу своей волей одно, другое и третье, не отпускаю.

Пару раз приложив ладонью о крышку, я ухватился за кольцо и приподнял её, начал неуклюже сползать по трапу, да так в итоге на одну из нижних ступеней и уселся, когда стало нехорошо.

Молодожёны тоже выглядели не лучшим образом, но оба были живы и даже пребывали в сознании — сидели в обнимку в шубах, а кроме шуб на них ничего больше и не было вовсе. В иной ситуации сие пикантное, как выражался Дарьян, обстоятельство меня бы конечно же позабавило, ну а тут сосредоточил всё своё внимание на глазах и магических возмущениях.

Радужки Заряны сделались полностью серебряными, но холода лунного света в них не осталось ни на грош — его сменил жар раскалённого металла. Не серебро в чистом виде и не оранж, а лютый сплав одного и другого. Ну а Чарослав вернул себе прежний аспект, только сделался его пурпур заметно более ярким, не столько кипящим, сколько сияющим. Не уловил и следа семейной гнили.

А чего ещё не ощутил, так это меток. Оба в аспиранты прорвались!

Самую малость позавидовал им даже. Пусть и провёл схожим образом через преломление Беляну, но сам-то за ней не последовал, а эти — оба разом!

При моём появлении молодожёны встрепенулись, но если Заряна принялась поправлять шубку, то Чарослав потребовал объяснений:

— Что всё это значит? Что происходит, трудник Серый⁈

— Сами мне это скажите! — рыкнул я и стиснул волей забеспокоившееся внутри проклятие. — Вы же не собирались в ритуале поклонения луне участвовать!

Чарослав явственным образом смутился.

— Честно говоря, ничего толком не помню. Всё как в тумане… — Он кинул быстрый взгляд на жену и поспешил её уверить: — Но там на горе — уже был в ясном сознании!

Заряна покраснела и смущённо потупилась.

— Это всё из-за меня, — созналась она. — Бабушка так понятно всё объяснила… Сказала, что нельзя быть эгоисткой и нужно жертвовать собой ради любимых людей, а условности ханжеской морали не должны препятствовать стремлению к возвышению. И только переступая через себя, можно стать кем-то большим, а упущу единственный шанс, и такой возможности в будущем уже не представится, сделаюсь обузой. И я согласилась с ней, потянула тебя на гору. Прости…

— Прости? — округлил глаза Чарослав. — Да я бы полюбил тебя ещё больше, если б такое только было возможно!

Они обнялись и, наплевав на моё присутствие, поцеловались. Меня это покоробило, проклятие в восторг из-за телячьих нежностей тоже отнюдь не пришло.

— Задурила голову, значит! — пробормотал я себе под нос.

— А где были вы? — вскинулся Чарослав.

— Тут недалече. В беспамятстве.

— А… — Назвать бабку собственной жены ведьмой боярин постеснялся, ограничился именем. — Где Дарёна? Она на борту?

— Нет, — качнул я головой и тоже вроде как вскинулся. — А она разве была не с вами?

— Пообещала, что будет рядом и поможет, — поёжилась в своей шубке Заряна. — Но так и не появилась, когда всё пошло наперекосяк…

— На нас напали! — возмутился боярин. — Кто это был⁈

У меня имелись кое-какие подозрения на сей счёт, но озвучивать их не стал, откинулся спиной на трап и закрыл глаза. Попытался вернуть духу утраченное равновесие, посильнее стиснул своей волей проклятие, которое сочилось через её хватку, будто влажная глина меж пальцев. И — держу, держу, держу…

— Не было никакого ритуала поклонения луне, и никто на нас не нападал, — произнёс я, начиная уделять зловредным чарам несказанно больше внимания, нежели общению с молодожёнами. — Ничего не было. Поженились и отправились в Черноводск показаться на глаза родичам…

— Серый! — возмутилась Заряна. — Что ты такое говоришь? Мы же прорвались в аспиранты!

— И что с того? Мало ли какие секреты у дворянских домов и боярских родов?

— Так и есть! — веско обронил Чарослав, и потом они вроде бы снова поцеловались.

Я не смотрел. Разбирался с проклятием.

— Серый! — позвала вдруг меня Заряна. — Серый, с тобой всё в порядке? Ты ранен?

— Всего лишь перенапрягся. — Я заставил себя открыть глаза, встать и подняться на палубу. — Дарьян! Прежде чем лететь на Холм, заверни к нашему дому. Только обязательно! Не забудь!

Накатило головокружение, и я уселся у борта, вновь смял своей волей проклятие, не позволил тому присосаться ко мне и сделаться неотъемлемой частью духа. Хотел бы сказать, будто справился с этим без особого труда, только ничего подобного — так весь перелёт до Черноводска и пробыл в трансе. И один чёрт, когда растолкали, смятые в тугой комок зловредные чары продолжали размеренно подрагивать, силясь выплеснуться и раствориться во мне, дабы немного погодя растворить меня в себе.

— Спуститься? — крикнул из рулевой надстройки Дарьян.

Сесть летучий корабль мог лишь на перекрёстке, так что я отмахнулся.

— Не нужно!

— Может с нами? — предложил Кабан. — Нам бы отчитаться!

— Сами!

Уже начало светать, я окинул с высоты птичьего полёта крыши домов, а потом перевалился через фальшборт и ухнул вниз. Не лечу — падаю! Головой вниз к земле несусь!

Каким-то необъяснимым восторгом обожгло опасение, что не сумею обратиться к аргументу и разобьюсь в лепёшку, но не запаниковал и не начал дёргаться раньше времени, уже только поравнявшись с верхним этажом, задействовал крылья ночи, и те вздёрнули, перевернули, мягко-мягко опустили на снег перед крыльцом.

Но внутри меня так всего и перетряхнуло, отравленный тьмой пурпур расплескался и окропил своим жгучим ядом дух. Когда потянулся к дверной ручке, из ладони выпросталось нечто тёмное — то ли призрачное щупальце, то ли даже язык: оно скользнуло в щель и приподняло щеколду; не пришлось ни стучать, ни кричать.

В прихожей прямо на пол скинул плащ, в гостиной бросил на стул чудом не потерянный котелок, а потом за какое-то бессчётное количество мучительных шагов поднялся на верхний этаж и трижды ударил кулаком в дверь комнаты Лилии.

В щели под дверью мелькнул отсвет разожжённой свечи, девица выглянула в чепце и ночной рубашке до пят, округлила глаза.

— Серый⁈

— Забирай его! Забирай, к чертям собачьим, прямо сейчас!

— Но я не готова!

— А другой возможности не будет!

И тут же распахнулась дверь комнаты Божаны, послышался властный голос боярыни:

— Трудник Серый!

Я вскинул руку, наставил на тётку раскрытую ладонь, и та лопнула зубастой пастью.

— Не лезь! — рыкнуло проклятие.

— Одержимый! — негромко ахнула невесть когда присоединившаяся к нам Раска.

Я этот возглас проигнорировал, сказал Лилии:

— Последний шанс! — А следующую фразу словам доверять не стал, перекинул мыслеречью: — Чарослав вновь пурпурный!

Поделился образом боярина, оттолкнулся от дверного косяка и развернулся к Божане и её служанке, от которых повеяло магическими возмущениями. Коридор начали заполонять пурпур и тьма, я хохотнул.

— Или она заберёт проклятие прямо сейчас, или оно не достанется никому!

— Не тебе ставить нам условия, трудник!

— Когда оно начнёт жрать меня заживо, уж поверь, я сумею впечатать в него посмертную волю так крепко, что не вычистит даже архимаг!

Прозвучало моё заявление весомей некуда, и Божана прошипела:

— Она не справится!

Я шагнул к своей комнате.

— Плевать! Не справится — это будет моя вина и её слабость. А не дашь попытаться — окажешься крайней! Это ведь ты перестаралась! Ты утратила власть над проклятием! Ты позволила зайти метаморфозам слишком далеко! Ты! Ты! Ты!

Брызгал я не слюной, а преломленной в пурпур небесной силой, и было это отчасти даже красиво, но Божана не оценила и покраснела от гнева, её воля вонзилась в меня чёрными когтями, попыталась стиснуть и укротить проклятие, да только я изменил его достаточно, чтобы эти потуги оказались тщетны.

Шея раззявилась новым ртом, зловредные чары коротко рыкнули:

— Не лезь! — И хватка чужой воли вмиг ослабла, ко мне вернулся контроль над собственным телом.

Боярыня напряглась, изготовилась к бою, и я ткнул пальцем в Лилию.

— Она расскажет! — Затем указал на Раску. — Или она!

И Божана замешкалась, задумалась над моими словами.

— Решать вам. Я всё сказал! — Распахнул дверь комнаты, взглянул на Лилию. — Только переступив через себя, можно стать кем-то большим! Сделай это, пока не переступили через тебя! Не упусти свой единственный шанс, другого не представится. Ну или живи… так.

Завершил фразу уже не я, а проклятие, оно же наполнило её презрением, а дальше мне только и оставалось, что шагнуть через порог. Стянул там с себя кофту, зашвырнул её в угол, а вот разуться уже не хватило сил — так и повалился на кровать, сжал дух, смял в комок зловредный пурпур, поймал равновесие, принялся ждать и прикидывать, как обойти клятву и выжечь из себя проклятие.

«Одержимый!» — обозвала меня Раска, и что-то в этом было. Вспомнился последний визит в резиденцию епископа, и я прищёлкнул пальцами.

Ну точно! Одержимость!

Если я одержим, никто не станет интересоваться моими желаниями, достаточно просто попасться на глаза понимающему священнику, а уж если дойдёт до фокуса с чревовещанием, меня с гарантией закуют в зачарованные кандалы и отправят на принудительное лечение куда-нибудь в церковные казематы, откуда будет не выцарапать даже боярам.

Кандалы!

Я резко сел и выдвинул из-под кровати саквояж, расстегнул его, потянул одну из цепей. Заколебался.

Поможет ли? Или всё только испорчу? Хотя куда уж хуже?

Но прежде, чем успел защёлкнуть на запястье зачарованный браслет, в комнату прошла Лилия.

— Давай! — потребовала барышня, решительно захлопнув за собой дверь. — Давай его сюда!

— А как же Божана?

— Это моё решение! Моё и твоё! Сдохну, тётушка останется чистенькой! — Девицу передёрнуло, и она протянула руку. — Давай!

— Что — давай? — рыкнул я. — Забирай!

Лилия плюхнулась рядом со мной на кровать, лёгкий отголосок её воли отозвался режущей болью. Я скрипнул зубами и перехватил девичье запястье, стиснул его пальцами — тогда вновь из ладони выпросталось щупальце, скользнуло в барышню, и та охнула, округлила глаза.

— Легче!

— Терпи!

Вдобавок к изначальному сходству с родословной драного Пурпурного змея Божана вложила во взращиваемое во мне проклятие немалое количество дополнительных крючков, и зловредные чары намертво прикипели к духу Лилии, но этого оказалось недостаточно для того, чтобы девица сумела втянуть их в себя. Переродилось же! Почернело! Изменилось!

Боярыня взвыла и попыталась меня оттолкнуть.

— Хватит! Оно слишком плотное! Стой! Не надо! Пусти!

Но я уже утратил контроль над своевольной пакостью, и та продолжила рваться в барышню, раздирая её дух и корёжа мой.

И вдруг — как отрезало! Напор проклятия разом ослаб, оно потекло-поползло прочь медленно, неспешно и отчасти даже лениво, будто бы нехотя. Слишком медленно и неспешно, чтобы убраться полностью, не замарав и не запятнав. Того и гляди застрянет и порвётся, а тогда — конец обоим! Лопнет же, расплескается, отравит!

Я с недоумением уставился на охвативший запястье браслет зачарованный стали и в сердцах выдохнул:

— Дура! — Даже рукой тряхнул, но ничего, конечно же, этим не добился.

Перебороть и расплавить, как проделал некогда в Тегосе? Потребовать снять?

— Я буду кричать, царапаться и кусаться! — заявила вдруг Лилия и защёлкнула на себе ошейник.

Легонько клацнул магический запор, и в голове стремительным калейдоскопом промелькнули мысли о сродстве крови и пурпура, сходстве боли и черноты, тантрических обрядах и последствиях распечатывания врат, но промелькнули и унеслись прочь, стало попросту не до того. Не до мыслей. Выдуло их, остался только лиловый туман. А потом не стало и его.

Лежать, пялиться в потолок и ни о чём не думать — хорошо. Какое-то время я именно этим и занимался, наслаждаясь ощущением всеобъемлющего удовлетворения. Дух штормило как бы ещё не пуще прежнего, но теперь во мне не осталось ни серебра, ни пурпура, ни даже черноты — один только чистейший фиолет, и азимут между аспектом и абрисом сделался едва ли не идеальным. Силовые узлы больше не протыкали дух гвоздями, а меридианы не резали его струнами, и впервые за долгое время я перестал ощущать себя натянутой на раму шкурой.

Равновесие и баланс! Теперь мне ничего не стоило поймать одно и удержать другое, я сделался правильным и целостным.

Я — талант и чёртов гений! А ещё очень даже неплох в постели…

Подумал об этом, кинув взгляд на раскрасневшееся и вспотевшее лицо Лилии, которая хоть и дышала как загнанная лошадь, но была безмерно счастлива и ровно в той же степени удовлетворена.

«Как никем и никогда больше не будет, — с ноткой самодовольства решил я и мысленно вздохнул: — Беляна меня убьёт!»

Непременно убьёт, если до того не прикончат Ночесвет или старшие родичи щегла из семьи Лилового призыва, в жёны которому предназначалась обесчещенная мной девица.

Против воли губы растянула недобрая ухмылка.

Поквитался всё же со злобным стариком! Подложил ему свинью!

По привычке царапнуло изнутри злой радостью, только нет — от проклятия я избавился окончательно и бесповоротно. Сам себе теперь хозяин!

— Избавился! — повторил вслух, поднял руку и поглядел на охвативший запястье стальной обод, затем перевёл взгляд на ошейник Лилии и путаницу зачарованных цепочек — тонких, но чрезвычайно прочных, с ножными кандалами и ещё одним браслетом.

Вот бы теперь ещё избавиться и от них прежде, чем к нам вломится родня Лилии!