Пятого марта мы миновали Москву и остановились в моём поместье Юрьевское. Отмывшись с дороги и немного передохнув, на следующий день двинулись дальше — в Петербург. Мама не сказала мне ни слова упрёка, лишь посмотрела долгим, грустным взглядом, перекрестила и взяла с меня слово, что летом я непременно приеду в Юрьевское со всем семейством.

Седьмого, ранним утром, мы подъехали к дому. Едва я переступил порог, как дом будто взорвался от радостных криков, визга и топота босых ног. Роза, не скрывая слёз, первой кинулась в объятия Паши, смеясь и плача одновременно. Дети с галдёжом повисли на мне со всех сторон, полураздетые, растрёпанные, забывшие про обувь. Я счастливо смеялся, прижимая к себе каждого, пытаясь удержать в руках эту живую, кричащую лавину. Даша, растолкав всех локтями, забралась ко мне на руки и отчаянно отталкивала братьев маленькими ручонками. Дмитрий, изо всех сил стараясь сохранить степенность, стоял рядом и крепко сжимал мою ладонь. Саня и Шура, схватив меня за ноги, не давали ступить ни шагу. Катерина и Ада стояли чуть в стороне, счастливо улыбаясь сквозь слёзы и молча вытирая влажные глаза.

— Здравствуйте, мои любимые, — наконец я обнял Катерину и Аду. — Всё хорошо. Я дома.

Следом началось весёлое, шумное застолье. Дмитрий и Александр переглянулись и, будто сговорившись, выбежали в комнату. Через минут десять они вернулись — уже в пошитой на них форме пластунов, подтянутые, серьёзные, едва сдерживающие гордость. Заскочив в гостиную, они вытянулись по стойке «смирно», приложили ладони к пластункам и звонко прокричали:

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

— Здорово, пластуны! — улыбнулся я, поднимаясь с кресла. — Паша, неси подарки для бойцов.

Паша принёс свёрток, в котором лежали два небольших кинжала с узорчатыми рукоятями — я заказал их ещё на Кавказе у старого мастера, и теперь они пришлись как нельзя кстати.

— Гляди, командир, подарки к месту, — одобрительно хмыкнул Савва.

Я торжественно вручил кинжалы сыновьям. Саша осторожно вытащил лезвие на палец, и голос его дрогнул:

— Спасибо, папа…

— Не то, пластун! — строго, но с улыбкой остановил я его. — Как положено отвечать при вручении оружия?

Дима выпрямился, глядя на меня, и чётко произнёс:

— Служу трону и Отечеству!

Саша тут же повторил за ним, стараясь не отстать.

— Другое дело, сыны. Носите достойно и не уроните честь рода нашего. Свободны, бойцы!

Сыновья развернулись и с шумом выбежали из гостиной, наперебой обсуждая новое приобретение.

Шура тотчас подошла ко мне, обняла за шею и, заглянув в глаза с затаённой надеждой, спросила:

— А мне ты привёз подарок, папа?

Я взглянул на Катерину. Она улыбнулась и едва заметно кивнула, передавая мне маленькую красную бархатную коробочку. Внутри на чёрном атласе лежали изящные серёжки в виде розочек с алыми камешками и тоненькая золотая цепочка.

— Ой, какие красивые… — выдохнула Шура, не в силах отвести глаз.

Она схватила коробочку и, счастливая, побежала в свою комнату, на ходу прижимая подарок к груди.

Вечером, в спальне, я весь без остатка отдался Екатерине. Вдыхая её запах — такой родной, такой дорогой до боли, — я утонул в ней, растворился, забыв обо всём на свете.

Катерина проснулась внезапно, словно от внутреннего толчка, и тотчас обернулась — чтобы убедиться, что любимый рядом. Сколько ночей она лежала одна, вглядываясь в темноту, переживая, прислушиваясь к каждому шороху, тревожась за него. Сколько раз засыпала с молитвой на губах и просыпалась от дурных предчувствий. Но теперь он вернулся. Лежит рядом, и она слышит его ровное дыхание — живое, спокойное, настоящее. Она осторожно всматривалась в его осунувшееся лицо, в заострившиеся черты, в тени под глазами. Даже во сне он хмурился, будто и там, в глубине сна, продолжал тревожиться, продолжать нести свой невидимый груз.

Она прекрасно знала, где служит и чем занимается её муж. Знала ту опасность, которая постоянно ходила за ним по пятам и могла обрушиться в любой момент — внезапно, без предупреждения. И никогда, ни разу за все годы она не возражала, не капризничала, не требовала, чтобы он оставил службу. Даже когда рядом с ней и детьми постоянно находилась охрана из отряда охраны особо важных лиц, она принимала это как неизбежность, как часть их общей жизни. Уже столько лет вместе, а Екатерина по-прежнему любила Петра горячо и глубоко. Но это была уже не девичья влюблённость, не пылкое увлечение, а осознанная, зрелая любовь женщины, прошедшей через разлуки, тревоги и долгие месяцы ожидания. Любовь матери четверых детей, которая научилась ждать, верить и надеяться.

Она придвинулась ближе, осторожно обняла его, прижалась щекой к его плечу и, счастливо улыбнувшись в темноте, наконец-то позволила себе уснуть спокойно.

Эпилог.

Я прибыл в Зимний дворец. Илья, адъютант императора, увидев меня, встал из-за стола и открыл дверь кабинета.

— Ваше сиятельство, император ожидает вас.

Александр стоял у окна и обернулся, услышав шаги. Подошёл ко мне и, взяв за плечи, внимательно всматриваясь в лицо.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич! Заждался я тебя. Сделанное тобой трудно переоценить. Поверь, милость моя будет щедрой. Но предстоят не менее трудные битвы на политической арене. Без тебя я не смогу достойно отстоять интересы России. Ты готов, мой друг?

Александр говорил вдохновенно, с той особенной, почти пророческой одержимостью, которая бывает лишь у людей, уверенных в своей божественной избранности. Он вещал о своём месте в истории, о всемирной миссии России, о священной жертвенности русского народа, и в каждом его слове звучала непоколебимая вера. Казалось, он сам был готов пасть на колени перед собственным величием.

Я слушал и молчал. А перед глазами, словно киноплёнка, прокручивались совсем другие картины. Кровавое месиво под Альмой, где солдаты рвали зубами, потому что руки уже не слушались. Защитные валы Севастополя, залитые дождём и кровью, где молодые офицеры погибали быстрее, чем успевали выкрикнуть команду. Лица солдат и матросов, измождённые, обожжённые порохом, с пустыми глазами, которые смотрели в небо и уже ничего не видели. И каждый раз над этим хаосом, над этой мясорубкой, над грудой разорванных тел — чей-то пафосный голос вещал о «высокой миссии», о «священном долге» и о «светлом будущем». Будущем, в котором этим мертвецам уже не жить.

А впереди — новые испытания. И не будет им конца, потому что история повторяется с пугающей регулярностью. Раз в столетие, а то и чаще, кто-то решает, что Россию пора поставить на колени, сжечь, растоптать, превратить в рабов. И мы каждый раз — падая в грязь, дерьмо, захлёбываясь в собственной крови, теряя лучших, — находим в себе силы подняться. Сплюнуть кровавые ошмётки, превозмогая боль сломанных костей, хрипло сказать сквозь сбитое дыхание: «На-ка, выкуси» — и характерным жестом отправить весь «цивилизованный мир» к чёртовой матери.

Под этим тяжёлым грузом, который я носил в себе все эти годы, помимо воли вырвалось то, что не имело ни высокого штиля, ни стройных теорий, ни политических лозунгов. Только голая, горькая правда. Я заговорил помимо своей воли:

— Высокая миссия, говорите? Священный долг? Ваше Величество, позвольте мне сказать…

Я замолчал, чувствуя, как в горле встаёт ком, и выдавил из себя слова, которые уже давно жили где-то в самой глубине моей души.

В степи, покрытой пылью бренной,

Сидел и плакал человек.

А мимо шёл Творец Вселенной,

Остановившись он изрек:

— Я друг униженных и бедных,

я всех убогих берегу,

Я знаю много слов заветных,

Я есть твой Бог, я всё могу.

Меня печалит вид твой грустный,

Какой бедою ты томим?

И человек сказал: ….Я…. русский…

И Бог заплакал вместе с ним.

Конец цикла Шайтан Иван.

Сентября 2026 года. С уважением ко всем моим дорогим читателям, Э.Тен.