Я стоял в тени и наблюдал. Передо мной складывалась картина, которую я в последние дни по кусочкам собирал в голове.

Сначала Теодор. Он говорил про пропажу продуктов. Я тогда отмахнулся — мало ли кто ночью проголодался, сам иногда ночью ел, особенно если день ковыряюсь в станке. Потом Эми, два дня назад. Она услышала возню под окном и увидела, как Бен с рюкзаком вылезает в окно, а ведь она проживает прямо над им, да и чуткий сон у её, побочный эффект от ужаса, который она пережила. Она рассказала Теодору об этом, а тот — мне. И вот теперь я видел это своими глазами.

Бен был самым пугливым среди нас. Это было понятно с самого начала, но теперь это знание обрело вес и последствия. Можно было, конечно, вызвать его на разговор, но тогда он бы соврал, а возможно замкнулся в себе. А мне нужно было не признание, а факты. Я караулил его в течение двух дней, надеясь на лучшее. В голове крутилась одна мысль: может, он помогает своим? Бывшим одноклассникам, или другим выжившим, которые не решаются подойти. В таком случае я бы промолчал, мало того — поделился бы, отвёл бы им небольшую, но свою часть припасов. В этом мире нельзя оставлять своих в беде, даже если «свои» — это просто знакомые лица из прошлой жизни.

Но реальность оказалась куда подлее. Припасы уходили не попавшим в беду. Они уходили бандитам «за то, чтобы нас не трогали». С одной стороны, в этом есть какая-то извращённая логика. Плата за безопасность. Старая как мир схема.

Но держать в неведении всю группу? Рисковать общими запасами, не спросив ни у кого? Это уже не логика. Это глупость, замешанная на отчаянии. Он хотел решить проблему в одиночку и создал только новую, куда более крупную.

И вот теперь эта новая проблема стояла передо мной в трёх лицах. Двое с арбалетами и луками, один — с дробовиком, который он сейчас небрежно опустил, получив свою дань.

Что делать с этими тремя?

Мысль нейтрализовать их здесь и сейчас была самой прямой. Самой простой. А если у них есть свои где-то рядом, на подхвате? Тогда стычка неминуема. На нас могут выйти уже не трое, а десять. Или они просто отступят, чтобы вернуться позже, злые и готовые к мести. Мы не можем себе позволить осаду. Не сейчас, когда мы и так на пороге переезда, когда каждая минута спокойствия на счету.

Отпустить? Дать им уйти с нашей едой и с чувством безнаказанности? Это был бы сигнал, о том, что нас можно доить. Что наш самый слабый человек — их лазейка. Они придут снова. Через два дня, как и обещали. И тогда их аппетиты вырастут.

Значит, нужно что-то третье. Не убить и не отпустить. Сломать им игру. Сделать так, чтобы эта тропа к нашему отелью стала для них не источником наживы, а местом, где они потеряли больше, чем могли бы. Нужно послать им сообщение, которое они поймут без слов. Сообщение, которое заставит их десять раз подумать, прежде чем снова сунуть сюда свой нос.

Я посмотрел на их главаря, который уже поворачивался, чтобы уйти. На его ноги. На его оружие.

План начал вырисовываться. Не идеальный. Рискованный. Но учитывающий главное: мы не можем ввязываться в войну, но мы обязаны выиграть эту первую схватку. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Я выбрал цель. Не смертельную. Но такую, чтобы её было невозможно игнорировать. Чтобы боль от этого урока была острее, чем соблазн вернуться.

Сейчас.

Я нажал на спуск. Звук был негромким, больше похожим на резкий выдох, но белое пламя резака прочертило в темноте чёткую линию. Нога главаря ниже колена просто перестала существовать, превратившись в дымящийся обрубок. Он рухнул с воем, который разорвал ночную тишину.

Я шагнул из тени, намеренно выходя туда, где меня было видно.

— Бен. Ко мне, — сказал я ровно, не повышая голоса.

Он вздрогнул, как от удара, и, кажется, осознав всю глубину того дерьма, в котором оказался, опустил голову и побрёл в мою сторону, спотыкаясь. В этот момент из-за деревьев справа и слева из самой темноты, вышли остальные. Лили, её резак уже был развёрнут, и синий луч целеуказателя упирался прямо в спину одного из стоящих бандитов. Марк, сосредоточенно сжав кулак, держал на весу перед собой здоровенную, толстую ветку с обломанным концом, которая в любую секунду могла сорваться и превратить любого в кровавое месиво. Теодор и Кенни молча подняли свои штурмовые винтовки, их взгляды и стволы замерли на оставшихся двух.

Наши «гости» окаменели. Их взгляд метался от моего резака к висящей в воздухе ветке, к неподвижным стволам винтовок. Они замерли как кролики перед удавом. Я начал подходить к ним — размеренно, неспешно. Звук моих шагов по мокрой листве был единственным, что нарушало тишину.

Когда я оказался в паре метров, синий целеуказатель моего резака пополз по телу одного из них, остановившись на груди, а потом медленно спустился ниже. По его грязной штанине тут же побежало тёмное, быстро растущее мокрое пятно. Он даже не пискнул.

А тот, что лежал в луже собственной крови, с отстреленной ногой, нашёл в себе силы орать. Его голос был хриплым, полным боли и дикой злобы.

— Ты что, сука, творишь?! Ты... ты вообще... вашей группе пиздец! Уроды! Конченые! Я вас всех...

Он не договорил. Я подошёл к нему вплотную и посмотрел сверху вниз.

— Заткнись, — сказал я тихо, но так, что его вопль оборвался на полуслове, сменившись сдавленным хрипом. — Ты сейчас нужен живым. Но не целым. И если ты не замолчишь, я отдам тебя ему. — я кивнул в сторону Марка, не отводя глаз. — А ему нравится совать палки в колёса. И не только в колёса...

Потом я повернулся к двум стоящим. Один из них, тот самый с мокрыми штанами, смотрел на меня широко раскрытыми, полными животного ужаса глазами.

— Вы, — начал я, переведя взгляд с одного на другого. — Вы пришли к моему дому. Вы запугали мальчишку. Вы взяли мою еду. Вы думали, что у вас есть сила, угроза, превосходство.

Я сделал паузу, дав словам впитаться.

— Надеюсь, вы осознали какую ошибку совершили?

Они не кивнули. Они просто смотрели, парализованные страхом. Да только вот страх был не у всех, тот что без ноги, начал верещать, причём его поток дерьма был настолько плотным, что в нём можно было захлебнуться.

Он, казалось, черпал силы в собственной боли, выкрикивая в ночь детали того, что сделают его «сотня» людей с нашим отелем, с нашими женщинами, с детьми. Каждое слово было гвоздём, вбиваемым в гроб его же шансов уйти отсюда целым... Относительно.

Я слушал, и усталость в душе сгущалась, превращаясь во что-то холодное и тяжёлое. Есть люди, до которых информация доходит только одним путём.

— Заткнись, — произнёс я, но мой голос потонул в его истерике. Он не слышал. Не хотел слышать. Его разум, отравленный болью или чем-то ещё, возможно наркотой, он видел только свою ярость и боль.

Я медленно поднял руку. Синий луч целеуказателя, будто живой, сполз с его груди вниз, нашёл вторую ногу.

— Я сказал, заткнись.

Вспышка!

Второй обрубок с глухим стуком отлетел в сторону. Визг стал пронзительным, нечеловеческим. На миг показалось, что этого достаточно. Но нет. Его глаза, полные безумия и ненависти, нашли меня в темноте. И из его рта, срываясь на хрип, полились новые слова. Ещё грязнее. Ещё мерзостнее. Угрозы сменились описаниями. Подробными, смакующими.

И в этот момент внутри что-то щёлкнуло. Не гнев и не ярость. Это было похоже на тихий, окончательный щелчок предохранителя. Граница терпения была пройдена. Диалог был невозможен. Оставался только язык действий.

Я перевёл ствол резака. Луч нашел его руку.

— Хватит, — сказал я тихо, почти для себя.

Новая вспышка!

Кисть с запястьем отделилась чисто и резко. Она упала на землю рядом с двумя ногами. Воздух наполнился новым, ещё более едким запахом палёной плоти.

Наступила тишина. Такая внезапная и густая, что звенела в ушах. Раненый бандит замер. Его глаза, секунду назад полые от ярости, остекленели от непонимания, от шока, который наконец-то пробился сквозь пелену боли и наркотического угара. Он уставился на культю, из которой медленно сочилась кровь, и его дыхание стало прерывистым, хрипящим. Никаких слов больше не было.

Я отвёл резак, не глядя на него. Его судьба была решена. Я перевёл взгляд на двух других. Они стояли, прижавшись друг к другу. Тот, что в мокрых штанах, дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. Его напарник смотрел на меня, и в его глазах читался уже не просто страх, а животное, паническое осознание того, что они вляпались во что-то несравнимо большее, чем грабёж испуганных выживших.

Я шагнул к ним.

— Ваш друг, — начал я ровным, лишённым эмоций голосом, кивнув в сторону хрипящего на земле тела, — был плохим слушателем. У вас есть один шанс показать, что вы умнее его. Я задаю вопрос. Вы отвечаете. Честно. Понятно?

Они начали кивать, словно марионетки, едва я закончил говорить. Их подбородки дергались вверх-вниз, глаза вытаращены от ужаса.

— Хорошо. Первый вопрос: сколько вас на самом деле? Без сказок.

Тот, что в мокрых штанах, выпалил первым, словно боясь, что его опередят:

— Сорок восемь! Без шлюх! Со шлюхами… да почти пятнадцать ещё!

Сорок восемь бойцов. Плюс пятнадцать женщин, которых они держат при себе как добычу. Шестьдесят три человека. Это не банда. Это целое поселение паразитов. Прямой бой с такой ордой, даже с нашим оружием — самоубийство. Нас могут не взять штурмом, но запросто осадят, измором возьмут или закидают телами ходячих, как тараном. Жертв будет много. Слишком много.

— Где находитесь? — спросил я, не меняя тона.

— Километров десять отсюда… на старой лесопилке. По дороге ещё точки есть, на стрёме пацаны стоят…

Лесопилка. Десять километров. КПП. Информация складывалась в неприятную, но чёткую картину организованной группы. Не сброда, а именно структуры.

И тут в голову пришла последняя мысль. Проверочный вопрос. Я посмотрел на того, что был чуть спокойнее.

— Ваша группа. Вы брали дань с фермеров? С молочной фермы?

Он замер, потом коротко кивнул, не понимая, к чему я клоню.

Я выдержал паузу, глядя на них обоих, давая следующей фразе обрести вес.

— Тогда примите мои поздравления, — произнёс я ледяным тоном, в котором не было ни капли поздравления. — Ваши пайки с той фермы… это была человечина. Вы её ели. Ваши «шлюхи», наверное, тоже. Вы все, — я перевёл взгляд с одного на другого, — были у них на подножном корму. Каннибалы. По незнанию, но каннибалы.

Тишина, которая воцарилась после этих слов, была иного качества... Тот, что в мокрых штанах, побледнел. Его товарищ отвёл взгляд, его лицо исказила гримаса тошноты. Даже у таких, как они, были табу.

Они стояли, переваривая это. Я использовал паузу, чтобы окончательно выстроить в голове план. Прямой бой исключён. Осада — исключена. Нужно было что-то другое.

Я посмотрел на них, и в моём взгляде они, должно быть, прочли решение.

— Слушайте внимательно, — сказал я, и в моём голосе впервые за весь разговор появились отзвуки чего-то, кроме холодной ярости. Это было спокойствие хирурга, готовящегося к сложной операции. — Вы сейчас пойдёте к своей лесопилке. И передадите своему боссу, или тому, кто там главный, кое-что от меня.

Он снова закивал, бормоча:

— Передам, всё передам, слово в слово.

— Хорошо, — сказал я, будто обсуждаю деловую сделку. — Через неделю я встречусь с вашим боссом. Здесь же. Продукты мы предоставлять не будем. Это ненадёжно. Вместо этого… мы предоставим ему это. — я поднял руку с резаком, и его багровый свет на мгновение осветил их перекошенные лица. — Оружие, причём такое же. За неделю мы сделаем несколько штук. Четыре, например... Взамен — вы предоставляйте нам защиту от подобных вам. Договорённость ясна?

— Ясно, ясно! Всё передам! — он готов был поклясться чем угодно, лишь бы уйти.

— Тогда сваливайте. И прихватите свой хлам, — я кивнул на хрипящее тело на земле и на брошенные арбалеты. — Он вам ещё нужен, чтобы донести мои слова.

Они, не раздумывая, подхватили своего покалеченного товарища под мышки и, бросив оружие, потащили его прочь от этого места, быстро растворяясь в темноте леса.

Когда звук их бегства затих, ко мне подошла Лили. Она смотрела на меня не с осуждением, а с тяжёлым, глубоким разочарованием.

— Айзек… Ты и правда отдашь им резаки? — спросила она тихо. — Этим тварям? После всего, что они делают с женщинами? После того, что мы только что услышали?

Я повернулся к ней. Хандра, мрачное напряжение последних минут, начало отпускать, сменившись холодной, но ясной решимостью. Уголки моих губ дрогнули в усталой, но искренней усмешке.

— Лили, — сказал я так же тихо. — Через неделю нас здесь уже не будет.

Она замерла, её глаза расширились от понимания.

— Драться с полусотней бесполезно. Это не победа, это мясорубка, в которой мы все сгинем. Значит, остаётся один вариант. Мы уезжаем в Саванну, без разведки, без долгих сборов. Мы просто собираемся и едем. Забираем всё, что можем, оставляем всё лишнее.

Я обвёл взглядом остальных, вышедших из тени: Марка, Теодора, Кенни, бледного и понурого Бена.

— У нас есть два жилых фургона, грузовик и пикап. На это всё поместится. Даже внутренности станка. Каркас я соберу потом, на новом месте. Мы же всё равно собирались отсюда сваливать. Просто сроки… немного сдвинулись.

В лесу повисла тишина, но теперь она была наполнена не страхом, а сосредоточенной энергией. План, который зрел в моей голове с вечера, обрёл чёткие контуры.

— Возвращаемся в отель, — скомандовал я, уже разворачиваясь. — Подъём через четыре часа. Всем объясняем ситуацию. К утру мы должны быть готовы грузиться. Всё, что не можем взять — прячем или уничтожаем. Воды, еды, патронов — максимум. Остальное — балласт. Вопросы?

Вопросов не было.

Обратная дорога к отелю прошла в молчании. Бен шёл рядом, не поднимая головы. Говорить было нечего — всё и так висело в воздухе между нами тяжелее любого рюкзака. Конечно, можно было сейчас же устроить разнос, вручить ему «крепкого леща». Но какой в этом смысл? Только ещё больше вогнать его в ступор, заставить врать или замкнуться. Нет. Пусть ночь помаринуется в собственном страхе и стыде. Завтра утром, до общей суеты, я с ним поговоря. Спокойно и тихо, не как с Эдвином. Эдвин — учёный, его ошибка была в слепой вере в свой расчёт. Бен — просто испуганный парень, которого загнали в угол. С такими угрозы не работают. Вернее, работают ровно до того момента, как найдётся кто-то угрожающий сильнее. Бандиты это доказали на отлично.

Я уже подошёл к двери своей комнаты, рука потянулась к ручке, когда сзади раздался её голос:

— Айзек.

Я обернулся. Лили стояла в полумраке коридора. Она сняла куртку, и в простой футболке, с растрёпанными после леса волосами, выглядела уставшей, но... дружелюбной... Слишком дружелюбной.

— Ты сегодня... — она начала, делая маленький шаг вперёд. Её голос звучал тише, интимнее. — ты сегодня был жутким... и неотразим, так всё рассказывал... что даже меня пробирало.

Она улыбнулась, и в этой улыбке была не только усталая благодарность, но и лёгкий, неприкрытый интерес. Её взгляд скользнул по мне, задержался на лице.

— Спасибо, что заботишься о нас, — добавила она, уже почти шёпотом, сокращая дистанцию. — Я... я рада, что у нас ты.

Потом она посмотрела на дверь моей комнаты и наклонила голову набок.

— Можно... на минуту? Просто поговорить. Без всех этих дел... В такой тишине.

В её глазах читалось явное приглашение... Не только к разговору. Я почувствовал, как по спине пробежала смешанная волна усталости и... чего-то ещё, тёплого и давно забытого. Но реальность была упрямее.

Я тяжело вздохнул, не отводя взгляда, и медленно приоткрыл дверь в комнату. Свет из коридора упал внутрь, выхватив из темноты кровать. На ней, укутавшись в одеяло, спала Клементина.

Я показал взглядом на неё, потом снова посмотрел на Лили. Моё молчание было красноречивее любых слов.

Лицо Лили на миг дрогнуло. Лёгкая краска разочарования и досады проступила на щеках. Она отвела взгляд, потом кивнула, собираясь с мыслями.

— Да... конечно, — прошептала она, и её голос снова стал обычным, сдержанным. — Жал... Может у меня... Нет... в моей комнате отец. И тесно. В общем, в другой раз... спокойной ночи, Айзек. Завтра будет тяжёлый день.

— Спокойной ночи, Лили, — так же тихо ответил я.

Она развернулась и пошла к своей комнате, её шаги тихо затихли в коридоре. Я ещё секунду постоял на пороге, глядя в темноту, где она скрылась. Потом осторожно, чтобы не разбудить Клем, зашёл в комнату и прикрыл дверь.

Тишина. Только ровное дыхание ребёнка и тихий гул в собственных ушах от накопившейся усталости. Но сейчас была только эта комната, этот сон и тяжесть на плечах, которая медленно сменялась необходимостью хоть немного отключиться. Я скинул куртку, сел на пол у кровати, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Спать в кровати было нельзя — она была занята. Но и спать я пока не мог. В голове уже прокручивался список дел на утро, и от этого голова начинает пухнуть... Да и порой кошмары не дают нормально выспаться, а то что они будут сегодня, я в этом уверен.