Донна ворочалась на узких деревянных досках своего ложа, слушая, как за тонкими бревнами перегородки, в княжеских покоях, точно так же не мог уснуть Ратибор.

Скрипели половицы под его тяжелыми, неровными шагами. Он мерил комнату от угла до угла, затихал у окна, а потом снова начинал ходить, словно раненый лесной зверь, запертый в клети. Каждое его движение отзывалось в теле Донны звенящим, мучительным напряжением.

Та ночь изменила все. Ночь, когда Лютый, пропахший кровью, дымом и болотной водой, сидел перед ней с обнаженными ранами и вдруг хрипло, страшно заговорил о Даре. Не как князь. Не как воин. А как человек, которого любовь однажды разорвала пополам и так и не отпустила. О том, как насыпал для нее самый высокий курган у Ясельды. Как не смог забыть. Как искал ее лицо в других женщинах и ненавидел себя за это.

И тогда она, сама не понимая почему, впервые не спряталась за своей черной тканью, за привычной насмешкой, за ролью Тени. Рассказала ему то, чего не говорила никому. О чувстве, которое живет не в красоте. Не в теле. Не в лице. А где-то глубже смерти. О любви, которая однажды выбирает человека — и уже не умеет разлюбить, даже если от этого остаются только шрамы.

И с той ночи между ними словно натянулась невидимая раскаленная жила. Она чувствовала его всегда. Даже сейчас. Особенно сейчас, за этой тонкой деревянной стеной.

Донна резко села, сбрасывая тяжелое суконное одеяло.

В каморке было душно. Воздух пах сушеными травами, старым деревом и почему-то им. Его меховым плащом из волчьих шкур, который висел днем у очага. Дымом, въевшимся в грубую шерсть. Холодным железом, мокрым ремнем, и той горькой полынной тяжестью, которая оставалась после него в комнате даже тогда, когда он уходил. Она встала босыми ногами на прохладный пол и подошла к сундуку. За последний месяц он принес ей в подарок столько золота и тканей, что и княжеские дочери не всегда видели. А она была всего лишь Тенью. Но ничто не могло утолить той жажды, что горела внутри нее, потому что этот голос был иной природы.

Пальцы дрогнули, перебирая темные покрывала, грубый лен, шерсть, ленты. Она сама не понимала, что ищет. Спасение? Повод не думать о нем? Но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором снова возникало его лицо — жесткое, упрямое, с резкой тенью шрама у виска. И тот взгляд, которым он смотрел на нее после своих страшных слов. Не так князь смотрит на женщину. И не так смотрят на хранительницу своего детинца. Нет. Так смотрят люди, которые уже погибли в момент, когда им внезапно вернули жизнь.

Донна судорожно выдохнула и вернулась к ложу. Легла. Закрыла глаза.

За стеной снова скрипнули половицы. Он не спал. Она слышала, как Ратибор остановился. Тишина стала такой густой, что у нее закружилась голова. А потом — шаги обратно. Тяжелые. Медленные. Словно он тоже боролся с чем-то сильнее себя.

Донна прижала ладонь к лицу. Сердце билось так сильно, будто пыталось вырваться наружу. Из ее груди против воли вырвался тихий гортанный звук и замер, растворяясь в деревянных бревнах княжеского сруба. Она больше не могла находиться здесь. Не могла делать вид, что между ними ничего не произошло. Что его голос не прожег ее насквозь. Пусть он лучше выгонит ее навсегда. Изгонит из своих покоев и своих земель. Но она не может больше сгорать каждую ночь в огне, чтобы утром Тенью кружить по его гриднице.

Она встала резко, в каком-то полузабытьи. Вдалеке на болотах вскрикнула страшная ночная птица — выпь, которую здешние люди звали водяным быком. Ее глухой, утробный рев протрезвил Донну.

В одной тонкой сорочке, босая, со спутанными тяжелыми волосами, она шагнула к двери. Воздуха не хватало, грудь сдавило душной гарью очага. Пальцы потянулись к лицу и рванули черную ткань — не как вызов ему, а просто чтобы вдохнуть, чтобы остаться один на один со своей предельной, страшной изнанкой. Она впервые за десять лет осталась без защиты из черного льна.

Ее обнаженные пальцы коснулись шершавого дерева тяжелой двери. По телу прошел ток.

Она знала. Знала совершенно точно, что после той ночи он больше не запирал дверь между ними на засов. С той самой сечи у межевого камня, когда она своими руками омывала его кровь, Ратибор оставлял этот проход открытым. Ей достаточно было чуть сильнее толкнуть дерево ладонью, и оно поддалось бы. Тихо. Послушно.

Она уже подняла руку, дыхание сбилось, сердце зашлось в горле но в этот момент с обратной стороны дубовая толща со стуком подалась вперед.

Дверь толкнул он.

Донна отшатнулась, не успев вскрикнуть. Дверь распахнулась легко, и на стыке глухой темноты ее каморки и зыбкого, багрового полумрака княжеских покоев, где угасал костер, выросла огромная фигура Ратибора. Он стоял в одной исподней рубахе, ворот которой был распахнут, открывая тяжелые ключицы. Медвежьи плечи князя едва вписывались в узкий проем. Его дыхание — хриплое, частое, пахнущее горькой полынью — ворвалось в ее пространство.

Между ними оставалась лишь ладонь расстояния. Полоса воздуха, раскаленная добела.

Ратибор шагнул за порог. Половицы под его босыми ногами даже не скрипнули. И тут он замер, вглядываясь в нее.

Она судорожно перехватила руками ворот сорочки, но было поздно — черное покрывало осталось лежать на полу у порога. Из узкой щели волокового окна пробился бледный, холодный луч луны. Он не залил ее лицо целиком, нет — он лишь безжалостно выхватил ломаную линию виска, край щеки и белый, рваный, бугристый след старого ожога, уходивший в волосы. Ее казнь. Ее уродство. Луна сделала шрам мертвенно-белым, страшным. Она не успела спрятаться. Он не успел приготовиться. Правда случилась.

— Зачем пришел, князь? — ее голос сорвался на хриплый шепот, но в нем натянулась упрямая тетива. — Забыл, кто перед тобой? Перед тобой Тень. Не Дара твоя светлая, ради которой ты горы роешь и курганы сыплешь. Нет во мне прежней красоты. Не смотри на меня. Не надо меня жалеть!

Ратибор молчал, но желваки на его лице ходили так, словно он зубами ломал железную удилу. Он сделал последний шаг, сминая, уничтожая разделявшее их пространство. От его груди шел чистый, тяжелый жар.

— Замолчи, — хрипло обронил он.

Его огромная, мозолистая ладонь, хранившая холод меча, поднялась. Большой палец — медленно, с пугающей, почти благоговейной нежностью — коснулся рваного края обожженной кожи у виска.

Донну пробила крупная, неудержимая дрожь. Она дернулась назад, пытаясь перехватить его запястье, вывернуться.

— Не смотри так!

— Как? — голос князя прозвучал как удар топора о замерзшее дерево.

— Будто я живая — выдохнула она, и в этом выдохе была вся ее десятилетняя смерть. — Будто я человек, а не пепелище.

Ратибор не отпустил. Напротив, его пальцы жестко, неодолимо легли на ее затылок, не давая ей снова спрятаться от его взгляда. В его глазах сейчас горел голодный, страшный огонь.

— Красавиц я видел, — глухо заговорил он, роняя слова, как тяжелые камни в трясину. — Земель брал. Золота таскал столько, что кони под ним падали. А ты одна у меня под ребрами стоишь. Со шрамами своими. С голосом этим. С руками, что кровь мою у межевого камня мыли. Не смей мне говорить, что ты меньше Дары.

Донна затаила дыхание, глядя на него сквозь набежавшие слезы. В лунном и багровом полумраке его лицо казалось высеченным из камня.

— Даре я насыпал курган выше леса, — Ратибор приблизил свое лицо к ее лицу, и она почувствовала горький запах полыни от его губ. — Она была моим утренним туманом над Ясельдой. Ускользающим сном, белой кувшинкой, что распускалась посреди болотной черноты моих земель. Чистая, легкая… Она шептала мне в юности про белый цветок, что растет в далеких степных озерах. Говорила, что это наш знак на двоих, пароль, по которому я найду ее даже в мире мертвых… И я искал. Десять лет искал я лотос в тумане. Думал, с ума сойду, когда Мара на меже выкрикнула эти слова. Думал, что услышал вдруг весть из могилы.

Ратибор судорожно, тяжело вздохнул, и его пальцы сильнее прижались к ее обожженному виску.

— Но Дара не выдержала бы моей жизни, Тень. Не вынесла бы моих шрамов, этой гари, этой вечной крови на пороге и воевод, что смотрят мне в затылок. Я думал, боги забрали ее в первую же зиму, потому что даже они знали: она бы не выдержала. А ты — выжила. Выжила в том, в чем я каждый день горю. Из самой казни ко мне пришла, из кромешной тьмы, через дрыгву и пепел. Ты не призрачный цветок на воде, Тень. Ты — земля моя под ногами. Рубеж мой.

Он прижал ее руку с неровными белесыми шрамами к своей широкой груди, прямо туда, где под кожей бешено, сумасшедше стучало сердце.

— Ты думаешь, я прежнюю Дару в тебе ищу? Нет той девчонки. И меня того, молодого, больше нет. Все туман унес и рассеял. Но ты, Донна… Моя плоть и кровь. «Когда цветет лотос, воды уносят течением прошлое. И тогда рождается настоящее». Прямо здесь, в темноте.

Он наклонился, и его жесткие, сухие губы коснулись ее изуродованного виска. Несмело, бережно, а затем поцелуй спустился к губам — тяжелый, глубокий, забирающий всю оставшуюся боль.

Донна выдохнула, теряя опору. Ее пальцы намертво впились в жесткую ткань его исподней рубахи. Больше не было страха. Было право быть желанной без доказательства красоты и жизни.

Она мягко отстранилась на миг, повернулась и сама заслонила узкую щель волокового окна тяжелым суконным пологом, отсекая мертвенный лунный свет. Ратибор не спорил и не двигался.

— Мне не нужен свет, чтобы знать тебя, — раздался в темноте его низкий голос.