Олег Савицкий еще несколько секунд стоял посреди избы, тяжело дыша, будто только что не спорил, а в одиночку тащил застрявший в трясине УАЗик. Потом резко дернул плечом, схватил со стола кружку и залпом выпил остывший кофе.

— Гадость какая, — буркнул майор и тут же подозрительно посмотрел на Анну. — Это ты варила?

— Нет, древние дреговичи из болота принесли, — сухо отозвалась Анна.

— Юля всегда корицу добавляет и не кладет в одну чашку полпачки кофе.

Юля фыркнула, а напряжение в комнате наконец спало.

Только Федор не улыбнулся.

Он стоял у окна, задумчиво проводя пальцами по потемневшей раме.

— Аня, — тихо произнес он, — вообще-то Марк просил узнать не только про свадьбу.

Анна сразу напряглась, хотя внешне даже ручку не выпустила из пальцев.

— Да? И что еще интересует великого цифрового гения?

Федор поморщился.

— Не начинай.

— Я даже не пыталась. Так и есть.

Эва осторожно подняла глаза на Анну. Юля тут же отвернулась к сверткам, делая вид, что очень занята поиском тарелок. А вот Олег вдруг подозрительно посмотрел на подругу детства.

Все в комнате слишком хорошо почувствовали мгновенно пробежавший ток, хотя Демидова здесь не было.

Федор вздохнул.

— Марк хочет поговорить с тобой про канал. Как там все устроено. Кто имеет доступ к архивам. Кто двигает эфиры. Кто курировал материалы Рудницкого. Как распределяли интервью.

Анна медленно положила ручку.

— А сам он спросить не может? Мы знакомы вообще-то.

— Может.

— Тогда в чем проблема?

Федор посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты не отвечаешь ему. По крайней мере, так он мне сказал.

В избе стало тихо. Только где-то под крышей сухо потрескивала старая балка.

Анна отвела взгляд первой.

Конечно, не отвечала.

После фото Снежаны. После того совещания в студии. И после ее двадцать пятого километра, о котором она на мгновение забыла в этом доме без зеркал.

Марк Демидов мог смотреть на нее так, будто видел насквозь. Мог бы восхищаться ее мозгами. Мог бы спорить с ней о драматургии, технологиях и природе человеческой памяти. Мог бы, наверное, среди ночи разбирать чужую катастрофу, если бы увидел в ней задачу, которую никто другой не может решить.

Но не выбрать ее.

Аня вдруг с болезненной ясностью поняла: все это время она пыталась обмануть саму себя.

Таких женщин, как Снежана, любят красиво. Им устраивают сюрпризы, возят на курорты. Ими хвастаются. Их ведут под камеры, под свет, под аплодисменты.

Таких, как Анна Платонова, зовут разгребать завалы после эфира. Таким, как она, дарят найденный в котловане старый кулон. Таким, как она, покупают машину, но забывают повесить на нее красивый красный бант и открыть шампанское под громкие возгласы друзей. Да и друзей у нее никогда не было, как оказалось.

Она почувствовала, как внутри снова поднимается знакомая, старая усталость. Как в голове отчаянно звучит: если хочешь, чтобы тебя оставили рядом, — будь полезной.

Анна усмехнулась уголком губ.

— У нас теперь лицо канала — Снежана. Вот пусть она ему и расскажет. Кажется, они тоже знакомы.

Савицкий неожиданно нахмурился.

— Господи, Платонова Ну, я, конечно, могу с тобой согласиться в отношении этого павлина, но, с другой стороны, если человек просит рассказать, что там к чему, так хоть голосовые надиктуй. И мы заодно послушаем.

— Олег? — вдруг подала голос Юля, до этого молча наблюдавшая за происходящим.

— Что — Олег? — майор резко повернулся к жене. — Я просто подумал, что если кто-то вдруг начинает поднимать старые архивы, то, возможно, и нам есть смысл там поковырять все же. Но меня, как вы помните, гораздо больше волнует не старое дело Рудницкого, а авария на трассе.

Анна резко подняла глаза. И тут же пожалела об этом.

Потому что Эва смотрела сейчас на нее с таким пониманием, как смотрят те, кто давно сложил два плюс два. И Анну снова накрыл стыд за эту слабость, с которой она ничего не могла поделать уже пять долгих лет.

Чтобы хоть как-то опровергнуть молчаливые догадки Эвы и сбить удушливую паузу, Анна вдруг заговорила — быстро, почти тараторя, чего за ней никогда раньше не водилось:

— Ты прав, Олег. Конечно, абсолютно прав. Накануне аварии я как раз решила взяться за те проекты, которые не успел закончить Андрей Рудницкий. Спустилась в архив телеканала. Там никого из сотрудников не было, вечер уже. Но я столько лет работаю на канале, что у меня порой ощущение, будто я там родилась и все входы-выходы знаю. Я села за серверы сама. Быстро полазила по закрытым папкам, нашла свои старые интервью, материалы.

Она резко осеклась и густо, предательски покраснела.

Анна, конечно, ни за что в жизни не стала бы говорить вслух, что именно она тогда искала на сервере в полном одиночестве. Она ведь тогда пересмотрела их самое первое интервью с Марком. Пять лет назад, когда он был еще никому не известным программистом, которого она — капризом большой телезвезды — из чистого любопытства выдернула и посадила в кресло собеседника напротив себя.

Анна судорожно сглотнула, пытаясь вернуть голосу прежнюю твердость, и перевела дыхание.

Олег Савицкий подозрительно прищурился, фиксируя ее внезапную суету, а Эва лишь едва заметно и очень грустно повела головой. Но развивать тему никто не стал — оперская хватка майора уже переключилась на деловой лад.

— Так, — Олег шумно выдохнул через нос. — Значит, ты залезла в архивы, а на следующий день твоя машина летит под откос на двадцать пятом километре? Платонова, да это же чистая классика. Что ты там увидела?

— Я не знаю.

— А что смотрела?

— Пару своих старых интервью попались на глаза. Потом поискала папку Андрея.

— Аня, вспоминай, что конкретно смотрела. Это может быть важно.

— Интервью с Демидовым и еще одно, с академиком Парфеновичем. Но я так, по верхам, не всматриваясь, просто пощелкала, вспомнила старые проекты, раз уж зашла в архив.

Эва деликатно опустила глаза. Но больше, кажется, никто ничего не понял.

— Так, Демидов и Парфенович, — кивнул Олег. — Юля, запиши.

Хотя его жена и без просьб уже достала телефон и делала пометки.

— А потом сразу стала искать папки Андрея. И вот тут я ничего не поняла. Они все были запаролены. Я попробовала открыть папки Снежаны — ну, чисто проверить, не сломалась ли система.

— И ее папки были тоже защищены паролем, так? — подхватил Савицкий.

— Так.

— И какие мысли у тебя возникли?

— Что какая-то ерунда, честно говоря. Потому что, если еще папки убитого журналиста поставить под замок, — это я могу понять, то этой безмозглой куклы.

Анна сама удивилась, как впервые позволила себе открытую грубость в отношении Снежаны.

— Что у нее прятать? Она вопросы без бумажки вообще задавать не умеет. Редактор гостей предупреждает и просит шепотом: мол, девочка не сильна в интервью, вы, если что, ей сами помогите и начинайте отвечать без вопроса, а мы потом дорежем.

— Жестко ты о ней, — ухмыльнулся Савицкий.

Юля понимающе кивнула Анне.

— Ну, в принципе, она же не журналист, поэтому, может, и не должна блистать умом. Она на канал как ведущая пришла из моделей. Так вот, как ведущая она ничего — тексты хорошо читает, учит быстро. Но после смерти Андрея Родион зачем-то отдал его проекты ей. И вот это меня правда задело за живое. Потому что Андрей был хорошим журналистом, что бы вы там ни думали о нем. И он не заслужил, чтобы его программы закончили так, как это делала Снежана.

— Но почему ты вспомнила про это только сейчас? — нахмурился Олег.

Анна на секунду замерла, глядя на свои исцарапанные пальцы. В избе снова стало слышно, как глухо завыл ветер на улице.

— Потому, что до сегодняшнего утра я была занята своим лицом, Савицкий, — тихо, но удивительно твердо ответила Анна, подняв на него зрячий, прямой взгляд. — А если совсем честно — не лицом. Страхом. Что без этого лица я больше ничего не стою.

Эва с непониманием покачала головой, а Анна продолжила:

— Моя голова все эти месяцы была забита диким страхом: как я выживу? Я ведь больше ничего не умею. А то, что умею, больше никому не нужно по крайней мере, в таком виде. Я всю жизнь дико, до дрожи боялась остаться нищей. И при этом — парадокс, да? — я никогда, ни разу в жизни не умела называть нормальную цену. Коллеги со скрипом выбивали из руководства дорогие контракты, работали на корпоративах, а я никогда не обсуждала деньги. Что дают, и ладно. Я же не из-за денег там работала.

— А я всегда думала, что за свою работу нужно получать деньги, иначе однажды ты возненавидишь ее и разочаруешься в любимом деле, — пожала плечами Эва.

— Ты не понимаешь. Ты не родилась в таком доме, — Анна обвела глазами избу. — Всю жизнь я больше всего на свете боялась, что все узнают, кто я и откуда. И поймут, что на самом деле я ничего не стою. И окажется, что я всех обманула и заняла чужое место в мире небожителей. Я подранок, Эва. И всегда это знала.

Она перевела дыхание, чувствуя, как внутри разрывается застарелый, удушливый нарыв, который она прятала под маской холодной телезвезды столько лет.

— Ты кто? — растерянно переспросила Эва и перевела взгляд на мужа.

Она будто впервые услышала это слово рядом с Анной. Не как охотничий термин, не как грубую деревенскую метку, а как приговор, который человек сам себе вынес и пронес через всю жизнь.

Федор приобнял Эву за плечи и глазами показал, что не стоит продолжать эту тему.

Но Анна уже не могла остановиться. Все, о чем она столько лет молчала, теперь вырывалось из нее, освобождая от горечи.

— Знаешь, почему я так ненавидела все эти частные мероприятия, корпоративы, куда меня умоляли приехать ведущей? Меня тошнило от них. Не от людей даже, а от самой себя. Продюсеры от заказчиков звонили мне, дышали в трубку роскошью, готовы были платить любые суммы, а я просто физически не могла выговорить, назвать им дорогую, настоящую цену за свою работу. У меня горло перехватывало от стыда. Мне было проще даже согласиться бесплатно прийти.

Все в комнате притихли от этой изливающейся искренности. Олег Савицкий поджал губы и нахмурил лоб. Весь его оперский напор вдруг куда-то испарился. Как провинциальный следователь, всю жизнь проживший на одну зарплату, он слишком хорошо знал, как выглядит этот страх — не вывезти, сломаться и остаться на обочине.

— Понимаю, — глухо буркнул майор, переводя взгляд на Юлю.

Та незаметно положила ладонь на жесткое плечо мужа.

— Но теперь-то ты все вспомнила. И картинка, Платонова, у нас вырисовывается препаршивая.

Федор у окна медленно повернулся, его чуткие пальцы музыканта перестали перебирать патину на раме.

— Значит, папки Снежаны запаролены так же, как и архивы Андрея? — тихо спросил он. — Но если Снежана, как ты говоришь, не сильна в журналистике, зачем Родион закрыл ее серверы? Ты не спрашивала?

— Спрашивала. Утром того дня, когда случилась авария. Я зашла к Родиону — он сам просил зайти. Ему казалось, что у меня было слишком много эфиров. Но я же знала, что меня смотрели. И он тоже это знал. Рейтинги говорили сами за себя. И тем не менее.

Анна выдохнула и невесело усмехнулась.

— Я хотела поехать записывать интервью с Усоновым. Помнишь, Эва? Это же ты оценивала его коллекцию золотых танцовщиц XVIII века? Изящные статуэтки, целое состояние в золоте. Я запомнила твое выражение лица. И мне хотелось самой познакомиться с ним. Восемь заводов, сложный развод, судебные тяжбы, а он бросает все и уезжает на аукцион за золотыми танцовщицами.

Она покачала головой.

— Родион не отпускал его, пока не добился интервью. И там было о чем поговорить, я бы смогла его раскрутить. Но проект отдали Снежане. И к нему поехала она. А я беседовала с очередным академиком. О стратосфере и нет, очень, конечно, интересно и научно. Но там не спросишь: «Почему вы безоговорочно отдали все жене, хотя знали о ее встречах с тренером фитнеса вне зала?» И не спросишь: «Что вы чувствовали, пересекая воздушное пространство девяти стран с золотыми статуэтками, в то время как в суде сражались адвокаты за ваш развод, а вы не имели возможности не то что себя защитить, но даже узнать исход заседания, пока не приземлитесь?» Нет. Я уточняла у восьмидесятипятилетнего светилы, по каким принципам он отбирает своих учеников и на кого возлагает главные надежды.

Анна замолчала.

В избе стало так тихо, что снова было слышно, как где-то далеко, за Ясельдой, устраивают перекличку болотные птицы.

Олег Савицкий тяжело потер подбородок.

— И после этого ты еще удивляешься, что Демидов полез копать старое дело? — буркнул майор. — Он мне, конечно, по-прежнему не нравится. Но тут уже не цепочка, а целая паутина вырисовывается.

Юля медленно подняла глаза от телефона.

— А если авария была не случайной?

— Юля, — резко бросил Олег.

Но было поздно.

Потому что эта мысль, будоражившая до этого их всех, но непроизнесенная до этого при Анне, теперь окончательно оформилась и прозвучала вслух.

Анна поежилась, как, если бы вдруг стало холодно. Она вспомнила разбитое стекло в зале приемов. Извиняющееся лицо Снежаны. Странное замечание Эвы про ее клатч на столике в зале, где лилось шампанское, сверкали бриллианты и бижутерия, а она делала вид, что у нее все отлично. Вспомнила степной кулон, подаренный Лебедевым, за которого на полном серьезе собиралась замуж. И то, как подаренная им машина слетела с трассы.

Вкус крови на своих губах. А дальше — бесконечную тьму и Донну. Донну, которая не дала ей умереть, затягивая в историю своей жизни и заставляя каждое утро снова открывать глаза.

Исчезнувшие записи. Запароленные папки. Смерть Андрея. Молодого оператора. Родиона с его бегающими глазами.

И Демидова, который начал задавать удивительно правильные вопросы.

Федор внимательно смотрел на нее.

— Аня, — тихо произнес он, — Марк правда не против тебя. И не из любопытства это делает. Кажется, он что-то нащупал.

Анна устало усмехнулась.

— Да знаю я. Он чересчур умный для подлостей. Я знаю, что он не заодно с Родионом. Но я теперь не понимаю, что на самом деле происходит в телецентре, который столько лет был мне домом.

Она поднялась из-за стола, медленно подошла к окну и посмотрела на серое небо. Достала телефон из кармана. Экран мигнул десятками пропущенных уведомлений.

— Я позвоню ему, — спокойно сказала она, не оборачиваясь. — И расскажу все, что знаю про канал. Все, что помню. Потому что если мы и правда что-то упустили тогда Только в доме плохо ловит, вы же сами сказали.

Она накинула на плечи привезенный Юлей плед и вышла из дома, осторожно прикрыв за собой старую дверь.

После душной избы с разговорами, признаниями и чужими взглядами снаружи дышалось легче. Только внутри все равно было тяжело. Слишком многое за один день встало на свои места.

Трава доходила почти до колен и мгновенно намочила подол длинной юбки, тоже привезенной Юлей. Где-то за рекой лениво перекликались птицы, а Ясельда несла между камышами мутноватую серую воду — спокойную снаружи и опасную в глубине, как все на этой земле.

Связь возле дома почти не ловила, как и ожидалось.

Поэтому Анна пошла вверх — туда, где поднимался высокий холм, заросший жесткой травой, диким зверобоем и молодыми соснами. В детстве ей казалось, что это лучшее место, откуда можно смотреть на закат.

Подъем оказался круче, чем она запомнила. После аварии тело быстро уставало. Где-то под ребрами неприятно тянуло, дыхание сбивалось, а шрам на виске вдруг начал ныть на сыром ветру. Но Анна упрямо шла вверх, придерживая на плечах плед.

Когда она наконец добралась до вершины, ветер ударил сильнее. Отсюда Ясельда казалась узкой стальной лентой. За рекой темнел лес. Дальше тянулись древние, седые и бесконечные болота. И на секунду Анне почудилось, будто время действительно не исчезает, а просто лежит слоями под этой землей: древние ладьи, старые войны, женщины у костров, раненые князья, журналисты с камерами, разбитые машины, цифровые архивы и чужие тайны.

Все рядом.

Все еще здесь.

Телефон в ладони дрогнул, наконец поймав одно деление сети.

Анна долго смотрела на имя Демидова в списке вызовов.

Пять пропущенных. Три сообщения.

Последнее — короткое, отправленное глубокой ночью:

«Аня, пожалуйста, просто ответь. Мне очень нужно с тобой поговорить».

Она закрыла глаза.

И вдруг совершенно ясно поняла одну простую вещь.

Все эти годы она боялась не бедности. Не шрамов. Не старости. Даже не одиночества.

Она боялась оказаться ненужной.

Нелюбимой.

Такой, которую не выбирают.

Ветер трепал волосы, бросая в лицо влажные пряди. Где-то далеко снова глухо ухнула выпь.

Анна медленно выдохнула и нажала кнопку вызова.

Гудки потянулись длинно, тревожно.

И почти сразу Марк ответил.