Донна подскочила на жестком ложе, тяжело и хрипло дыша, словно ее силой вытолкнуло из глубокой, сырой трясины страшного сна, в который она наконец провалилась, измученная тревогой.

Гроза, бушевавшая над темной заводью Черной воды заставила содрогнуться толстые дубовые стены детинца. Но проснулась она не от раската грома. Сквозь узкую щель окна пробивался яростный, рваный, багровый свет. А через секунду до слуха долетел самый страшный звук этого рубежа — частый, глухой, набатный грохот железа о железо.

На заставе у валуна били в било.

Тревога.

Нападение.

Донна сползла с постели. Босые ноги мгновенно обожгло ледяным холодом, хотя в каморке было душно. Сердце привычно ныло от глухой тоски, но разум нашептывал: княжич Светозар и молодой Бренн сейчас уже где-то далеко на южных границах.

Ратибор отправил сына не одного. С ним ее родич Бренн и лучшая, молодая, уже проверенная в сечах часть дружины. Светозар ушел не в бой, а собирать законную дань с тех дальних родов, что начали коситься в сторону чужих князей, забывая, чья рука кормит их и защищает от степных всадников.

За Бренна и Светозара Донна боялась, хоть и знала: с ними ушли верные князю люди, бывалые псы войны, способные выжечь любое неповиновение еще на подходе. Да и молодой Бренн умел держать щит, а княжич рос достойным своего отца.

Но сейчас все тело сковывал новый страх.

Кто защитит самого Ратибора?

Донна прижала похолодевшие ладони к груди, чувствуя, как под тонким полотном рубахи бешено, раненой птицей бьется сердце. Князь ушел к реке еще до полуночи, когда первые молнии только начали пороть сизое небо над Ясельдой. Пришлые лесные люди, подстрекаемые южными посулами или обезумевшие от голода, сунулись к их ладьям прямо сквозь глухую топь Дикого болота. Они точно знали, что половина мечей Ратибора ушла на юг со Светозаром и Бренном, а еще часть — со старым Доброгастом.

Они думали, что застава спит, а Лютый ослаб.

Донна не знала, сколько прошло времени — минуты или часы. Страх за Ратибора, Бренна и Светозара не парализовал ее, а превратился в ледяной, зрячий приказ действовать. Запереть свои воспоминания и тревогу на засов и делать то, что веками делали женщины ее породы, когда к стенам подходила война.

Донна бросилась по детинцу, на ходу накинув поверх черной ткани темный плат. На подворье, укрытом от проливного ливня только козырьками крыш, царил кромешный ад. В полумраке факелов металась перепуганная челядь, слышались истошные крики, а старые гридни, оставшиеся в охране, на ходу затягивали ремни на щитах.

— Чистые холсты — все, что есть в сундуках, тащите в поварню! — ее голос, сорвавшийся на резкий, гортанный крик, заставил дворовых девок опомниться. — Котлы на огонь! Живо! Воду греть, топленый жир несите и сушеную ивовую кору!

Следующие три часа превратились в сплошной, изматывающий штурм в тылу. Первую телегу с речных ворот пригнали в самый разгар ливня, а за ней, хлюпая по грязи, потянулись остальные. Привезли десятерых. Израненные, промокшие до нитки мужи, пахнущие речной тиной и железом, кричали и стонали от боли на соломе большой избы.

Донна сама, не щадя рук, обмывала рвано-рубленые раны от лесных топоров, вытаскивала глубоко засевшие камышовые стрелы, лила кипяченый настой таволги и затягивала узлы на тугих полотняных повязках. Сукно ее платья мгновенно покрылось темными пятнами от чужой крови и копоти, но ум оставался холодным.

Самого Ратибора среди раненых не было.

Старики-гридни, хакая от боли, глухо переговаривались: князь остался у пограничного валуна. Лесных псов отбили, погнали обратно в трясину Дикого болота, но Волк не ушел из камышей. Он собирал дозоры, считал мертвых и сам проверял каждую тропу, из которой могла сунуться новая волна. Доброгаст увел много мечей с собой, но Ратибор караулил оголенный рубеж лично, деля этот предрассветный холод со своей ближней стражей.

Только к исходу четвертого часа, когда ливень за бревенчатыми стенами окончательно утих, перейдя в тяжелую, редкую капель, а над болотом потянулся первый, сизый предрассветный туман, Донна смогла выдохнуть.

Оставив девок следить за ранеными, она обессиленно поднялась по деревянной лестнице обратно в свою каморку.

Сил не было. Руки мелко дрожали, а в ушах все еще стоял предсмертный хрип какого-то лесного чужака, умершего у нее на руках. Донна разделась в темноте и вымыла кожу от чужой крови и боли, не зажигая лучины.

И вдруг услышала тяжелые шаги, которые узнала бы из тысячи.

Она успела лишь снова накинуть на себя черное покрывало, еще влажное от ее торопливых движений, как дверь каморки сокрушительно раскрылась под натиском тяжелого плеча.

На пороге стоял Ратибор — злой, мокрый, израненный, еще не вернувшийся с боя до конца. Казалось, вместе с ним в каморку ворвались холод болотной воды, гарь, кровь и та темная ярость, с которой мужчина переступает порог живым, хотя уже должен был лежать среди мертвых.

Глаза его горели лютым огнем, сливавшимся с полыханием молнии, изредка еще рассекавшей дальнее небо над Диким болотом. Он тяжело, со свистом дышал сквозь сжатые зубы, заполняя душное пространство каморки запахом остывающей гари, железа и болотных низин. С кованых ремней его кожаного доспеха на дубовые плахи лениво капала грязная речная вода.

Князь сделал шаг вперед, и дверь за его спиной жалобно скрипнула, ударившись о бревна.

Донна замерла у стены, судорожно стягивая концы черного покрывала на груди. Под тонкой черной тканью на ней ничего не было. И от этого она чувствовала безоружной перед ним и тем, что между ними давно жило за закрытой дверью и теперь, после крови и смерти, безумия страха подняло голову.

Сердце колотилось под ребрами так бешено, что, казалось, ее черное покрывало ходило ходуном. В каморке царил полумрак, но тяжелый, блуждающий взгляд Ратибора, резко брошенный на кадку с водой, подсказал ей: он тоже знает. Он заметил и ее мокрую кожу, и то, как спешно она пыталась скрыться за своей черной броней.

Князь не двинулся с места, но расстояние между ними словно сократилось до предела, напитавшись густой, предрассветной жаждой.

— Сними ткань с лица, — хрипло приказал он.

В этом низком голосе не было мягкости. Только глухое, изматывающее требование мужчины, который только что вернулся с края смерти и все еще нес в себе ее горячее дыхание.

Донна отступила на полшага, спиной прижимаясь к стене из бревен. Горло перехватило душным спазмом неловкости и страха.

— Не каждый выдержит то, что под ней, князь, — тихо, с глубокой хрипотцой ответила она, упрямо удерживая ткань. — Ты видел меня разной. Но к этому рубежу ты еще не подходил. Не делай того, о чем потом пожалеешь.

— Сними, — повторил Ратибор.

На его скулах яростно заходили желваки, а пальцы правой руки побелели от напряжения.

— За эту ночь меня предал Доброгаст. Старик, с которым мы делили хлеб и меч, который видел меня еще ребенком и служил моему отцу. Меня чужие волки со всех сторон обступили. Мой детинец едва не сгорел. Меня сегодня ни один черт в этих камышах испугать не сумел. Думаешь, ты сможешь?

Донна медленно, прерывисто выдохнула.

Потом отодвинула деревянную дощечку, закрывавшую крошечное окно, и в каморку хлынул сияющий свет луны.

Она не стала сбрасывать покрывало с лица. Она сделала то, что до этого не мог выдержать взгляд ни одного человека.

Медленным, казавшимся ритуальным движением Донна высвободила левую руку и приоткрыла самую уродливую, изуродованную ее часть, в которую десять лет назад тыкали огнем люди Доброгаста. Самая страшная печать старой казни была именно там.

Донна расправила плечи и вытянула обнаженную руку вперед.

Луна безжалостно высветила грубые, стянутые багровые рубцы, рваные следы старого, глубокого ожога, который иссиня-белой полосой перекручивал кожу от самого запястья до локтя.

Уродство, которое она носила как плату за мгновения счастья с ним.

Ратибор замер.

Донна, не готовая увидеть в его глазах тяжелое отвращение или брезгливость, к которой привыкла за годы, уже хотела зажмуриться. Но Лютый не отвел взгляд. Он смотрел на эти шрамы неотрывно, впиваясь глазами в ее боль.

Князь шагнул к ней вплотную, обдав жаром своего израненного, дышащего предрассветной сечей тела. Его тяжелая, мозолистая ладонь, испачканная болотным илом, поднялась и коснулась ее изуродованной руки. Широкие и жесткие пальцы легли на рубцы с удивительной бережностью, но с такой сокрушительной, голодной силой, что Донна тихо, гортанно охнула.

— Открой лицо, — выдохнул он ей прямо в губы через разделявшее их черное покрывало, и его блуждающий взгляд поднялся к глазам.

Горло перехватило душным спазмом, но Донна упрямо удержала его руку у самого своего подбородка. Ее пальцы мелко дрожали, но взгляд оставался ледяным и зрячим.

— Лицо подождет, князь, — тихо, с глубокой хрипотцой ответила она, кивая на его левое плечо. — У тебя рана. Кровь до сих пор идет. Нужно перевязать. Враг всегда смотрит не на меч, а на руку, которая его держит. Не дай врагу решить, что Волк истекает кровью. Садись к огню.

Ратибор глухо хмыкнул, но подчинился. Эта практическая, суровая правда подействовала на него сильнее любых уговоров. Он тяжело опустился на дубовую лавку возле затухающего очага и начал стягивать кольчугу.

Донна скользнула к кадушке с дождевой водой, принесенной сюда заранее.

Напряжение в каморке стало звеняще невыносимым. Каждое ее прикосновение к ткани его окровавленной рубахи, каждый шаг босых ног по прохладным дубовым плахам отзывался в полумраке гулким эхом.

Она оказалась теперь лицом к лицу с его яростью.

Оторвав чистый кусок льняного полотна, Донна смочила его ледяной водой и принялась осторожно промокать рану на его предплечье.

Ратибор сидел неподвижно, закинув голову и шумно дыша через нос. Когда полотно коснулось рвано-рубленых краев раны, оставленной лесным топором, на его скулах лишь яростнее заходили желваки.

Донна бережно, сантиметр за сантиметром, смывала черную болотную грязь и липкую кровь с крепкой, покрытой шрамами кожи Ратибора. Ее пальцы то и дело случайно касались его широкой груди, горячего плеча, и в эти мгновения оба они замирали, едва дыша.

Ни он, ни она не говорили.

В каморке слышалось только его тяжелое дыхание, редкий треск углей и влажный звук полотна, скользящего по ране. Донна чувствовала жар его кожи даже там, где не касалась его. Князь — ее пальцы даже тогда, когда она уже успевала отнять руку.

После этой ночи, крови, предательства и близкой смерти между ними больше не оставалось ни княжеских стен, ни засовов, ни прежней выученной осторожности. Все, что они столько времени держали в узде, теперь ходило рядом, тяжелое, горячее, как все древние инстинкты, и оба понимали: стоит одному сделать неверное движение — и эта сила сорвется.

Она достала из берестяного коробца сушеные лекарства. Рана была глубокой, и Донна принялась щедро присыпать ее сероватым порошком измельченной ивовой коры, унимающей жар, и прикладывать волокна мягкого болотного мха, который мгновенно впитывал остатки сукровицы. Чтобы затянуть края, она аккуратно смазала кожу вокруг раны густой, пахнущей хвоей сосновой живицей.

Ратибор резко перехватил ее запястье, когда она начала туго затягивать чистую полотняную повязку. Его пальцы обожгли ее кожу.

— Доброгаст хитер, хорошо, что ты не дала мне отправить его с сыном, — выдохнул он ей прямо в губы, покрытые черной тканью.

Глаза князя полыхнули в полумраке лютым огнем.

— Он думал, лесные люди кончат меня здесь, у валуна, до первых петухов. А на рассвете он въедет в ворота как спаситель — заберет ладьи со смолой и отдаст их югу. Но он плохо знает князя волков. И ту, что теперь стоит за его спиной.

Донна молча затянула последний узел на полотняной повязке.

Напряжение, державшее их на грани всю эту душную предрассветную ночь, достигло предела. Она хотела отстраниться, опустить руки и сделать шаг назад, в тень, скрывая свою полуодетую наготу под тонким покрывалом.

Но Ратибор не пустил.

Он рывком перехватил ее левую руку, которую она всегда раньше прятала под плотными длинными рукавами, стянутыми браслетами. Его широкие, мозолистые пальцы сжались на ее запястье до боли, намертво фиксируя в полосе сияющего лунного света, сливающегося с искрами от очага.

Князь потянул ее на себя, заставляя Донну почти упасть, но она застыла, ухватившись за его здоровое плечо и оставаясь в стороне от жара его дикой, первобытной породы, распаленной опасностью смерти.

Князь встал, и теперь они снова стояли друг напротив друга так, как в первый раз, когда он открыл засов двери между своим покоем и ее каморкой.

Только теперь между ними уже не было той прежней темноты.

Была луна. Была кровь. Была ее изуродованная рука в его ладони. Было его горячее дыхание у самой ткани, закрывавшей ее лицо.

И было то, что оба слишком долго называли властью, долгом, нуждой, страхом — чем угодно, только не правдой.

— Меня тянет к тебе так, будто я уже горел в этом огне, — гортанно, выжигая дыханием черную ткань на ее губах, произнес Лютый, и в его глазах больше не было злости боевой сечи, только вековая, застарелая боль.

Донна замерла, боясь сделать вдох, чувствуя, как его взгляд обжигает спрятанные под тканью рубцы шрамов, будто он видел их даже сквозь черноту. Она хотела отвернуться, спрятаться в привычную тень, но не смогла. Только пальцы сильнее сжались на краю покрывала.

А Ратибор выдохнул едва слышным, обжигающим шепотом:

— Я не боюсь того, что ты прячешь.