Они подъехали к дому через пятнадцать минут. Машина Савицкого замерла у покосившегося забора, утопая колесами в буйных зарослях одичавших кустов сирени и малинника. На этом отшибе, у самой кромки Дикого болота, время словно завязалось узлом и остановилось. Почерневший от десятилетий дождей и ветров неухоженный старый сруб казался вросшим в землю. Но нижние дубовые венцы, вытесанные когда-то на совесть, держали углы намертво.

Олег подошел к тяжелой двери первым. На глазах у притихшей компании он вставил серый ключ в скрытую под пластинкой замочную скважину. Металл поддался не сразу, заскрежетал, но Савицкий навалился плечом, крутанул ключ, и засов внутри замка глухо, со стоном щелкнул. Под яростный скрип старых петель дверь отворилась, впуская внутрь плотный столб утреннего солнца.

В нос сразу ударил сложный, густой запах: застоявшийся душный воздух, пыль, сухой багульник и едва уловимый, горьковатый душок старого толя.

Анна переступила порог первой. Савицкий молча отошел в сторону, давая ей дорогу, и остался стоять на крыльце, сурово поджав губы.

Внутри все выглядело сиро и пусто. Голые серые стены, старая просевшая печь-грубка в углу, колченогий дощатый стол у окна и подоконник, на котором маленькая Аня Волчек когда-то провожала взглядом невидимые древние ладьи. Никакой мебели, никаких родительских вещей — сельсовет давно вывез отсюда все. Но для Анны эта пустота не была мертвой. Она была чистым холстом после пожара.

Спустя минут десять она вышла на крыльцо к друзьям, которые так и не решились зайти в дом ее запертых воспоминаний.

— Работы тут года на два, если по-хорошему, — невесело произнесла Анна, застыв в дверях и приглашая их войти следом за ней.

Олег первым переступил порог, окинул профессиональным взглядом стены, потолок, печь, угол возле окна.

— Дубовые венцы живые, им и сто лет не срок, — сказал он, постучав костяшками пальцев по темному дереву. — Мы с Федором сейчас немного подправить можем. Стропила на крыше подпереть надо, а то в углу немного подтекает. За пару часов управимся.

— Мы поможем все отмыть, — Юля уже вовсю осматривалась, прикидывая фронт первичных работ. Она обернулась к мужу: — Я могу съездить за ведрами и тряпками. И сразу же перевела взгляд на Анну, продолжая говорить уже ей: — Ну и какая-то минимальная посуда, постель сюда тоже нужна будет. Если ты, конечно, рискнешь здесь остаться.

— В гостинице замка будет поудобнее, — поежилась Эва, привычная к комфорту, граничащему с тихой роскошью.

В отеле замка Амброжевских действительно было разумнее. Там пахло дорогим деревом, свежим постельным бельем из египетского хлопка, хорошим кофе и глянцевым столичным покоем, к которому Анна Платонова привыкла за годы своей безупречной телевизионной карьеры. Там была идеальная витрина.

Но витрина разбилась на двадцать пятом километре в мае.

И сейчас, стоя на этом заросшем сиренью крыльце, Анна вдруг с пугающей ясностью поняла: в гостинице Амброжевских будет удобнее Платоновой. Но как бы она ни пыталась вытравить из себя свою природу, оказалось, что она по-прежнему из другой породы. Из той дикой, угловатой и живучей, как сорная трава, которую невозможно согнуть или уничтожить. Эту породу нельзя спрятать за тональным кремом, ее не отсечь ложным отказом от всего, что дорого и важно.

И если ее предки, простые труженики земли, веками держали эту реку и эти топи, то она не имеет права сбежать под теплое замковое одеяло только потому, что здесь из углов пахнет сыростью. Ей нужно было выжечь в себе остатки страхов, сжимавших горло и нашептывающих ночами, что теперь она больше никому не нужна, ведь утратила то, за что ее любили миллионы.

— В гостинице удобнее, Эва, — негромко, гортанно произнесла Анна, и на ее тонких губах снова появилась полуулыбка — но теперь в ней не было цинизма, только холодная, титановая решимость. — Но я останусь здесь. Юля, если можешь, привези, пожалуйста, ведра, тряпки, какие-нибудь чистящие средства и пачку кофе с чайником.

Савицкий коротко, одобрительно хмыкнул, словно именно этого ответа и ждал. Он размашисто хлопнул Федора по плечу:

— Ну что, за работу. За баней сложены хорошие доски. И надо сразу печь затопить в доме, чтобы стены просохли. Я в этом году даже не разжигал, только траву обкашивал.

Следующие четыре часа превратились в сплошной, яростный штурм. Место, к которому десятилетиями никто не ходил, если не считать редких визитов Олега, наполнилось звуками обычной жизни. Во дворе визжала ножовка Федора и глухо ухал топор Савицкого — мужчины сбивали доски с забитых окон, латали стропила и затягивали прорехи в крыше, переговариваясь и время от времени пошучивая.

Юля с Эвой съездили в ближайшие магазины и вернулись со щедрой добычей: ведрами, известью, щетками, чистящими средствами, пахнущим фабричной шерстью новым клетчатым одеялом, белыми пододеяльниками, подушками, парой чашек и тарелок, пачкой кофе, чайником и маленькой туристической плиткой.

Почти сразу они присоединились к Анне, которая, засучив рукава, яростно выметала из дома пыль. Она наотрез отказалась от предложения Юли просто посидеть на крыльце и передохнуть. Ей жизненно необходимо было это физическое преодоление, эта тупая, изматывающая работа до ломоты в пояснице.

Анна встала на колени перед угловым окном с ведром мыльной воды, и пена мгновенно становилась серо-черной от грязи. Подруги работали молча, без лишних расспросов и щебетания: Юля со знанием дела принялась разводить в старом тазу известку, чтобы освежить грубку, а Эва, преодолев брезгливость, бесстрашно сдирала со стен паутину и тридцатилетнюю пыль.

Анна терла старые доски подоконника жесткой щеткой с такой яростью, словно пыталась содрать со своей жизни не грязь, а саму память о последних месяцах. Ногти ломались, под кожу забивалась серая труха, но боли не было. Из-под серого налета постепенно проступала чистая, широкая, палевая плоть старого дерева. С каждым смытым слоем, с каждым ведром грязной воды, выплеснутым во двор в заросли малинника, Анне казалось, что из ее легких уходит удушливый смог и запах больничной палаты.

Она физически вымывала из углов запах застарелого угара, нищеты и детского унижения, расчищая место для чего-то нового.

Нормального.

Своего.

К четырем часам дня, когда Савицкий с Федором, пахнущие сосновой стружкой, зашли в дом, его было уже не узнать.

Печь белела свежей известью. Окна, насухо натертые Эвой, сияли под косыми лучами предвечернего солнца, впуская внутрь прохладный, влажный сквозняк с Ясельды. На чисто вымытых, еще сырых дубовых половицах стоял стол, который Юля первым делом вынесла во двор и потребовала исправить ножку. Теперь он был застелен простой хлопковой скатертью. Федор бережно разложил по тарелкам буханку свежего хлеба, кольцо домашней колбасы и зелень, а на маленькой туристической плитке, привезенной Юлей с собой, уже шумно забурлила керамическая турка, наполняя избу густым, горьковатым ароматом кофе.

— Ну вот, — Олег тяжело опустился на лавку, вытирая рукавом пот со лба. На его хмуром лице проступило редкое удовлетворение. — Крышу мы подлатали, стропила я намертво подпер новыми лагами, подтекать не должно. Замки на дверях подновили, но у тебя изнутри есть вполне рабочий кованый засов. Сырость почти ушла, но на ночь одеяло держи поближе — болото под боком, под утро низовик потянет, прохладно будет.

Они наскоро перекусили тем, что утром в замке сложили на кухне. Разговаривали мало, словно боялись расплескать ту хрупкую тишину, которая медленно заполняла очищенный дом.

Когда солнце начало плавно тонуть в серых верхушках дальних болотных сосен, Олег поднялся первым:

— Пора. Юлька, забирай корзины. Давай закинем Федора с Эвой и заедем за сыном. Мне завтра на службу рано, на один день отпросился.

Эва подошла к Анне, не удержалась и крепко, до боли обняла ее:

— Аня Если станет страшно или передумаешь — связь тут на одно деление, но на той горе ловит. Набирай, и мы с Федором примчимся через пятнадцать минут. Здесь ведь дичь такая кругом. Света нет. Выпь эта орет.

— Волк в своей норе чужих голосов не боится, — коротко отрезал подошедший сзади Савицкий, и в его глазах снова мелькнуло суровое признание равного. — Ну, бывай, Волчок. Мы поехали.

Солнце спряталось за линию горизонта. Анна стояла на выметенном крыльце, скрестив руки на груди, и смотрела, как старая машина Савицкого медленно скрывается за холмом дубравы. Звук мотора становился все тише, пока окончательно не растворился в камышовых зарослях, и на ее отшиб мгновенно обрушилась оглушительная, первозданная тишина Полесья.

Она снова осталась совсем одна.

Анна вернулась в дом и с глухим, весомым стуком задвинула тяжелый кованый засов. Внутри было тепло и сухо. Грубка отдавала стенам мягкий, кирпичный жар. Пахло известью, свежим хлебом, кофейными зернами и фабричной шерстью нового клетчатого одеяла.

Она не стала зажигать свечи. Сумерки густыми сизыми волнами вползали через чистые стекла, стирая углы и окрашивая беленую печь в призрачные тона, сливаясь за окном с темной рябью воды. Анна неспеша разделась, достала из сумки и аккуратно повесила свой черный брючный костюм на спинку старого стула. Теперь она стояла посреди деревенского дома в одной длинной сорочке.

Она не пошла сразу в кровать. Вместо этого Анна легла прямо на широкие, пахнущие чистым деревом доски большого подоконника, подложив под голову в торце новенькую подушку и укрывшись новым одеялом.

За окном, над бескрайней дымящейся трясиной Дикого болота, снова раздался далекий, утробный выдох выпи:

— У-буммм У-буммм.

Но этот звук, заставляющий замирать туристов, не пугал ее, а, наоборот, баюкал, как и древний заговор на три ноты, возвращая право на эту реку, эту землю и свою судьбу.

Пружина тридцатилетней войны с самой собой наконец-то разжалась. Тело налилось свинцовой, благословенной усталостью. Мысли путались, растворяясь в шорохе прибрежного камыша и мерном повеве с Ясельды.

Шум реки за окном становился все громче, все плотнее, заглушая крики ночных птиц. По стеклу забарабанил дождь. Она перешла с одеялом и подушкой на кровать и, закрыв глаза, провалилась в ее мягкость. Прохладный августовский воздух вдруг сделался душным, горячим, пахнущим не известью, а горьким дымом костров, конским потом, распаренной травой и сырой кожей.

Всплески тяжелых весел.

Глухой, вибрирующий стук дубовых бортов.

Анна сделала глубокий выдох и окончательно провалилась сквозь вуаль времени — туда, в IX век, где под точно такой же шум полесской грозы в темную, душную ночь, дыша яростью и речным дождем, сражался за свой мир князь Ратибор.