Утреннее солнце, щедрое и по-майски теплое, заливало старинную столовую замка Амброжевских, играя золотыми бликами на тяжелых столовых приборах. Впрочем, называть это время утром было бы серьезным преувеличением. Эва и Федор приехали в замок глубоко за полночь, уставшие, но счастливые, и спустились вниз, когда время завтрака плавно, но неумолимо перетекало в обед. Правда, у них здесь были свои небольшие поблажки и Оксана тут же принесла завтрак, не напоминая, что его время давно закончилось.

Столовая изменилась. Раньше здесь царила гулкая музейная тишина, нарушаемая лишь шагами да тихим звоном чашек. Теперь же просторный зал напоминал хороший европейский ресторан. Вдоль стрельчатых окон выстроились аккуратные столики, за которыми оживленно переговаривались несколько пар. Вдоль стены у двери в Голубую комнату появилась новая барная стойка из массивного резного дуба. Приветливый незнакомый парень улыбнулся и спросил, какой кофе им сделать.

Гостиничное крыло замка больше не пустовало. С тех пор, как родовое гнездо Амброжевских стало постоянным фигурантом скандальных новостных сводок и криминальных хроник, интерес к замку-музею возрос многократно. Людям хотелось прикоснуться к тайне, выпить кофе там, где разворачивались настоящие драмы, и сделать селфи на фоне старинной кладки. Замок потерял свое уединение, расплатившись им за популярность.

Эва сделала глоток обжигающего эспрессо и чуть поморщилась от взрыва смеха за соседним столиком.

— Знаешь, — Федор перехватил ее взгляд и накрыл ее руку своей. — Я все чаще думаю о том, что нам нужен свой собственный, запасной аэродром. Небольшой, уютный домик где-нибудь у реки. Желательно так близко к Олегу и Юле, чтобы можно было ходить к ним в гости пешком, и так далеко от туристических троп, чтобы по утрам слышать только птиц, а не щелканье камер смартфонов.

— Звучит как идеальный план для старости, — улыбнулась Эва, поглаживая большим пальцем теплое золото своего обручального кольца. — А мы с тобой только два года, как женаты.

— Это потому, что я уже определился, с кем рядом хочу встретить свои почтенные годы. Он понизил голос и глядя в глаза жене произнес:

— Я так счастлив, что тогда мы с тобой не побоялись сделать шаг навстречу друг другу.

— Согласна. Этот замок слишком красив, чтобы принадлежать только нам, но делиться своим отпуском с половиной страны я пока не готова.

Она перевела взгляд на высокие окна. За витражным стеклом звучал май. Старый замковый сад утопал в белой пене цветущих яблонь, распространяя вокруг себя весеннее благоухание.

— Смотрю на эти цветы и не верю, что прошло уже два года, — тихо произнесла Эва. — Помнишь ту ночь? Нашу брачную ночь.

Федор усмехнулся, откидываясь на спинку стула:

— Такое не забывается. Минус шесть градусов в середине мая. Вместо шампанского и шелковых простыней — костры, дымовые шашки и забеги с ведрами воды до самого рассвета. Мы спасали этот сад так, будто от него зависела наша собственная жизнь.

— Мне казалось так и было. И сад мы спасли, — Эва задумчиво смотрела на цветущие ветви хорошо просматриваемые через окно с их столика.

— Иногда, чтобы спасти что-то по-настоящему ценное, нужно вовремя признать, что ударил мороз.

Она замолчала, думая о том, что этот спасенный, отогретый сад был куда честнее и живее, чем многие люди, которых она знала. Семья Федора, казавшаяся когда-то образцом интеллигентной преданности друг другу, оказалась с изъянами, покрытыми старыми, кровоточащими ранами. Теперь Эва точно знала, что скрывалось за идеально ровными спинами и поджатыми губами родителей мужа. Это была вовсе не выдержка старой профессорской четы. Это была глухая, отчаянная оборона. Тайна рождения внебрачного ребенка, которую они оба — каждый по-своему — несли на своих плечах больше тридцати лет, отравляя жизнь себе и сыну.

Они так боялись потерять лицо, что едва не потеряли семью.

— О чем задумалась? — голос Федора вырвал ее из оцепенения. В его глазах больше не было той застарелой, глухой боли, с которой он приехал в этот замок впервые. Зато теперь в них плясали смешинки.

— О твоем брате, — честно призналась Эва. В этот момент на столе коротко завибрировал смартфон Федора. Эва привычно потянулась к нему и, не задумываясь, разблокировала экран — за эти два года их границы стали настолько общими, что пароли друг друга они вводили совершенно на автомате.

— Юля прислала видео в семейный чат, — Эва невольно улыбнулась, глядя на экран сама и показывая его тут же мужу. — Олег учит Витю собирать пирамидку. Кажется, у сурового майора юстиции это получается хуже, чем у годовалого парня.

Федор рассмеялся — искренне, свободно, привлекая к их столику несколько любопытных взглядов.

— Знаешь, моя логика сломалась в прошлом месяце, когда мы праздновали его тридцать восьмой день рождения. Я до сих пор пытаюсь привыкнуть к тому, что у меня, оказывается, есть старший брат, о существовании которого я не подозревал тридцать шесть лет.

— И как тебе живется в статусе младшего? — Эва с удовольствием поддержала эту пикировку, возвращая телефон мужу. — Тебя не ущемляет, что теперь есть кто-то, кто имеет полное генетическое право давать тебе непрошеные жизненные советы?

— В конце концов, — Федор подмигнул ей, — кто-то же должен компенсировать мою безупречность.

Эва рассмеялась, чувствуя, как внутри разливается приятное, спокойное тепло. Иллюзии разрушились, обнажив правду, но эта правда, какой бы горькой она ни была в начале, в итоге сделала их свободными. Теперь Федор и Олег созванивались по несколько раз в неделю и суровый капитан, ставший за это время майором, во время видеозвонков нежно поглаживал засыпающего на руках сына.

Она хотела сказать Федору что-то еще, но в этот момент мужчина за соседним столиком, взглянув на часы, попросил бармена включить новости и просторный зал столовой наполнился поставленным дикторским голосом Снежаны.

На экране молодая телеведущая безупречно отчеканила сводку о встречах высокого руководства, о заседаниях и экономических форумах. Но затем камера взяла крупный план, и Эва, бросившая случайный взгляд на плазму, вдруг заметила, как изменилось лицо девушки. Ее глянцевая, выверенная маска внезапно дала трещину. Снежана судорожно сглотнула, словно ей не хватало воздуха, и, сменив деловой тон на тревожный, произнесла:

— И к новостям, за которыми сегодня следит вся страна… Этой ночью на двадцать пятом километре брестской трассы произошла страшная авария.

Картинка студии исчезла. На экране появились кадры оперативной съемки. Серая, зябкая утренняя дымка стелилась над мокрым асфальтом. В глубоком кювете, среди изломанных, содранных стволов деревьев, лежал бесформенный, искореженный кусок металла. В этой чудовищной груде железа было почти невозможно узнать элитный спортивный автомобиль. Передняя часть машины была буквально вмята в салон. Вокруг мелькали проблесковые маячки скорой помощи и милиции.

Голос Снежаны за кадром дрогнул, и Эва могла бы поклясться, что этот страх не был прописан в суфлере:

— За рулем находилась наша коллега, главная звезда национального эфира Анна Платонова. По предварительным данным следствия, автомобиль на огромной скорости потерял управление и вылетел с трассы. Спасателям понадобилось больше часа, чтобы извлечь Анну из покореженного салона.

Смех за соседними столиками в столовой оборвался. Люди замерли, глядя на экран. Федор опустил чашку на блюдце.

— В настоящий момент Анна Платонова доставлена в реанимацию в состоянии глубокой комы, — голос Снежаны стал глухим. — Врачи борются за ее жизнь, но… по словам медиков, шансы на спасение критически малы. Мы будем следить за ситуацией и надеяться на чудо, которое вернет нам нашу дорогую Анну.

Трансляция вернулась в студию. Лицо Снежаны было белым как мел.

Эва сидела неподвижно. Весеннее солнце по-прежнему заливало столовую золотом, из приоткрытого окна долетал дурманящий запах цветущих яблонь, но внутри у нее все заледенело. Перед глазами, перекрывая страшные кадры искореженного металла, вдруг с кристальной четкостью всплыла картинка со вчерашнего вечера.

Сияющий зал, блеск хрусталя и мерцание тысяч свечей. Марк Демидов. Напряженная Снежана. Наблюдающий Родион. Улыбающаяся Анна. И ее крошечный бархатный клатч на краю стола, золотистая застежка которого была предательски, едва заметно приоткрыта.

Но все это оказалось теперь неважно. Потому что, что бы не происходило между этими четырьмя, все померкло на фоне искореженной груды металла.

Федор медленно выдохнул. Он перевел взгляд с экрана на побледневшую жену и осторожно, возвращая ее в реальность, накрыл ее ледяные пальцы своей теплой ладонью.

— Она не была нашей близкой подругой, Эва, — тихо произнес он. — Но это… это просто чудовищно. Всего несколько часов назад она казалась воплощением жизни.

Эва прерывисто вздохнула, пытаясь сбросить оцепенение. Мозг требовал срочно переключиться на какое-то простое, механическое действие.

— Мне нужно позвонить, — она беспомощно похлопала по карманам пиджака. — Я должна была набрать галерею еще утром… Номер куратора только в моем. Кажется, я оставила его наверху, в комнате. Я сейчас сбегаю.

Она уже готова была вскочить из-за стола, но Федор мягко удержал ее за руку. Он чуть подался вперед, интимным, полным нежности жестом заправил выбившуюся прядь ей за ухо, успокаивая, и свободной рукой достал из внутреннего кармана своего пиджака ее смартфон.

— Кое-кто забыл его не в номере, а на сиденье в машине, когда мы приехали, — его голос звучал обволакивающе и мягко. — Но, к счастью, у этого «кое-кого» есть невероятно заботливый муж. Который не только забрал его, но и успел зарядить ночью.

Эва благодарно сжала его пальцы, взяв телефон. Этот простой, бытовой жест любви и защиты сейчас был нужен ей как воздух.

Она отодвинула от себя тарелку с недоеденным завтраком. Аппетит исчез без следа. Эва подняла невидящий взгляд на экран плазмы, где выпуск новостей уже сменился экстренным спецвыпуском, посвященным Анне Платоновой.

Телеканал оперативно смонтировал нарезку из ее лучших эфиров. С экрана смотрела ослепительная женщина: ее выверенные улыбки, ее бархатный смех, уверенный взгляд прямо в камеру. Ведущие в студии, сменяя друг друга, брали интервью у приглашенных гостей. Какие-то люди рассказывали, как Анна помогла им с лечением детей, как бесстрашно вмешивалась в дела, как добивалась справедливости там, где остальные опускали руки.

Они говорили правильные, красивые слова. Но Эве вдруг стало физически дурно от одной крошечной, но страшной детали.

Все эти люди говорили об Анне в прошедшем времени. «Она была… Она добивалась… Мы ее так любили…»

Они говорили так, словно Платоновой уже нет. Словно глубокая кома — это лишь формальность перед тем, как окончательно вычеркнуть ее из списков живых и поделить эфирное время.

Эва смотрела на сияющее лицо Анны на экране и чувствовала, как к горлу подступает тугой комок. Вчера вечером эта женщина блистала на приеме и все взгляды неминуемо возвращались и замирали на ней. Она была живой, уязвимой, смотрящей на Марка Демидова с такой щемящей нежностью. И Эва с удивлением поймала себя на мысли: несмотря на всю боль, которую Анна причинила ей в прошлом, вытряхнув содержимое ее жизни в прямом эфире, вчера Эве было по-настоящему приятно видеть Анну. Она уважала ее. За принципиальность. За честность. За профессионализм. И за невысказанное благородство, которое проявила в конце концов Платонова два года назад, рассказывая об их свадьбе.

Эва открыла телефон и полистала ленту. Везде мелькало знакомое лицо. Каждый посчитал необходимым выложить фото со звездой, которую возможно они больше не увидят.

— А у нас нет фото, — заметила Эва. Хотя и есть сотни минут эфиров и выпусков, где она сперва рассказывала об убийствах в замке, о любовнице Арно, о ее чудовищном плане, о ненайденных сокровищах. О нас с тобой…

— И потом об убийстве Андрея Рудницкого, нашей свадьбе, и о том, что капитан Савицкий, раскрывая сотни преступных схем, однажды наткнулся на фото моей матери, сделанное здесь почти 40 лет назад.

— Я думала, он никогда не простит Наталью Алексеевну…

— Ну… мамой он ее так и не назвал. Зовет по-прежнему Натальей, как ты заметила. Но зато для его Вити она просто бабушка. И мой крестник не задумывается, что на детских фото папы этой бабушки нигде нет.

— Это пока он не задумывается. Да и целиком произнести слово бабушка ему еще не по силам. Однажды он задаст все эти вопросы. Также как задавала я, попав в этот замок впервые и обнаружив, что моя семья оказывается неразрывна связана с родом Амброжевских, а я никогда не знала собственных корней.

— За эти три года, что мы знакомы, твой русский стал настолько безупречным, что иногда я забываю, что ты родилась во французском Лионе и однажды в ураган случайно забрела сюда. Но ты совсем не слушаешь меня, Эва…

Он не успел закончить фразу, потому что Эва нахмурила лоб, сосредоточившись на чем-то в телефоне.

Смахнув очередную лицемерно-скорбную публикацию светского хроникера, она вдруг заметила уведомление о непрочитанном сообщении. Оно пришло в мессенджер с незнакомого номера. Судя по времени доставки — глубокой ночью, когда телефон Эвы, забытый на сиденье автомобиля, уже разрядился, а они с Федором только-только заходили в замок.

Эва коснулась экрана, открывая диалог.

Первой загрузилась фотография. Качество было не идеальным, снято явно в полутьме автомобильного салона на камеру смартфона, но глаз профессионального антиквара мгновенно выхватил суть. На женской ладони лежал необычный, потемневший от времени артефакт. Тяжелый кулон, искусно отлитый в форме архаичной лодки, на носу которой замерла птица. Грубоватая, но завораживающая работа. Вещь дышала такой седой древностью, что у Эвы перехватило дыхание.

Секундой позже под фотографией высветился текст. Короткий, набранный явно в спешке.

«Эва, это Анна Платонова. Извините за поздний час, ваш номер мне дал Марк. Одна вещь не дает мне покоя. Я знаю, что мы не подруги, но я бы хотела встретиться с вами завтра утром, чтобы вы посмотрели на эту вещь. Выезжаю в замок и планирую к утру быть у вас. Я хочу вам показать кое-что недалеко от замка. Мне кажется, это важно…»

На этом сообщение обрывалось. Ни точки, ни продолжения.

Эва перевела взгляд на время отправки. 02:14.

Сердце пропустило удар и тяжело ухнуло вниз. Сводки в утренних новостях были сухими и безжалостными: спасатели прибыли на двадцать пятый километр брестской трассы около половины третьего ночи.

Эва подняла глаза на Федора. В просторной столовой замка пахло цветущими яблонями, свежесваренным кофе и теплой выпечкой. А у нее в руках, на светящемся экране телефона, было застывшее мгновение — последняя связная мысль женщины, которая прямо сейчас, опутанная трубками, умирала в реанимации.

Анна не справилась с управлением не потому, что была уставшей или невнимательной. Она, должно быть, писала это сообщение из машины. Смотрела на этот древний кулон. Что-то заставило ее сесть ночью за руль и выехать в сторону замка, хотя дорога заняла бы не меньше трех-четырех часов.

— Эва? — Федор настороженно подался вперед, заметив, как побелело лицо жены. — Что случилось?

Эва медленно повернула к нему экран телефона, чувствуя, как вчерашняя фальшь зала светских приемов окончательно рушится, обнажая под собой смертельно опасную, древнюю тайну.

— Случилось что-то, Федор, — тихо ответила она, — Анна ехала к нам. Сюда, в замок…