Мюриэль с удовольствием смотрела, как Молли чуть повернула чайник, подвинула сахарницу, расправила под ней салфетку, легко коснулась чашек, выравнивая их на блюдцах — и стол сразу стал каким-то по-особенному уютным. Всё теперь радовало глаз: и чашки, и чайник, и мягко поднимающийся пар, — даже салфетка вдруг показалась неожиданно милой. И казалось, вся комната, откликаясь на магию Молли, улыбнулась и стала приветливее.

Она улыбнулась, мягко, с теплотой воспоминания.

— Ты так похожа на мою маму, твою бабушку Катриону. Она тоже умела делать дом живым, рядом с ней, казалось, всё в доме радовалось — даже посуда и салфетки.

Мюриэль чуть склонила голову, по-прежнему глядя на Молли.

— Игнатиус её очень любил, — добавила она. — И тебя тоже.

Она помолчала совсем недолго.

— Он, конечно, не хотел, чтобы ты занималась его ремеслом, — продолжила Мюриэль. — Он ведь видел, что твоя магия — от Макмилланов, та магия, что делает дом живым и тёплым, собирает вокруг себя детей и хранит очаг. Он был уверен, что ты выйдешь за Магнуса Нотта, и всё пойдёт как должно. А ты вышла за Уизли. Скажи, почему ты выбрала именно его? Неужели это была большая любовь?

Молли опустила взгляд на чашку, потом подняла его к лепному потолку, словно вновь пытаясь вытащить из памяти хоть что-нибудь. Потом медленно провела ладонью по скатерти.

— Я не помню, — сказала она наконец.

Она подняла взгляд.

— Я помню только нашу свадьбу. А потом потянулись долгие годы, и всё будто шло само собой, — сказала она. — Дом, дети, дела. Всегда было чем заняться, и не находилось времени остановиться и задуматься, почему жизнь сложилась именно так.

Она слегка покачала головой.

— А сейчас... будто чары спали. Знаешь, как в сказках: человек пляшет с фейри в лесу под зачарованную скрипку и не понимает, что он делает и зачем, а потом приходит в себя, — Молли вздохнула. — И не знает, где он, что с ним было и сколько лет прошло.

Мюриэль тихо кивнула.

— Тётя, — спросила Молли после недолгой тишины, — что на самом деле значат слова «предатель крови»?

Мюриэль вздохнула.

— Это не просто бранные слова, девочка. Так говорят о людях из старого волшебного рода, у которого когда-то был хранитель, а потом род либо лишился его, либо сам от него отступился.

— С виду у таких всё как у прочих. Дом стоит, дети рождаются, люди едят, работают, смеются, женятся. Только в таком доме живут скудно — и по судьбе, и по духу.

— В таких мало собственной устойчивости. Они легко принимают чужие мысли за свои и следуют за чужой волей. На такого волшебника легко повлиять, его легко обмануть. Коротко говоря, таких людей удобно использовать. Как сказал бы твой отец, нить их судьбы провисает.

Она чуть помолчала и продолжила тем же ровным голосом:

— Со временем они к этому привыкают, и им начинает казаться, что так и должно быть. Что если крыша пока держится, дети не плачут от голода, а в камине не погас огонь, значит, всё идёт неплохо. Большего такие люди уже не ждут, лучшей доли не ищут и удачу назад не зовут, потому что давно разучились её узнавать.

* * *

Вечером, когда дом уже затих, и они с Артуром вдвоём сидели за чаем, Молли спросила Артура:

— У вашего рода был Хранитель?

Он даже не задумался.

— Хранитель? — переспросил он легко. — А что у нас хранить, фантики от конфет?

Молли посмотрела на него внимательнее.

— Я серьёзно, Артур, — сказала она.

Он пожал плечами, уже отворачиваясь к чайнику.

— Все эти разговоры о хранителях и всяких алтарях — это бесполезные старые суеверия, — ответил он. — К чему теперь об этом говорить? Давай лучше о чём-нибудь другом.

Молли не стала спорить.

— Хорошо, — сказала она спокойно. — Тогда расскажи, как мы познакомились. Я хочу ещё раз это услышать.

Артур сразу оживился.

— Об этом я могу рассказывать хоть весь день, — сказал он с улыбкой. — Ну вот. В школе я всегда тобой восхищался — издалека. Ты была как принцесса — всегда так красиво и дорого одета — и помолвлена с каким-то аристократом.

Он усмехнулся.

— Я писал тебе стихи каждый день и посылал их с совой. Но ты велела мне отцепиться, — добавил он без обиды, почти ласково. — И мою сову всякий раз отправляла назад, даже не касаясь письма. А потом, — он рассмеялся, — и вовсе попросила Малфоя и Макмиллана, чтобы их филины не подпускали её к тебе, и проклятые филины её, бедняжку, целый год гоняли прочь. А однажды я имел несчастье попасться твоим братьям, — добавил он с невесёлым смешком. — Они очень вежливо объяснили мне, что, если я ещё хоть раз пришлю тебе стихи, писать их мне потом будет уже нечем.

На миг он задумался, вспоминая.

— А потом однажды на седьмом курсе я зашёл в пустой класс. И вижу — ты там спишь, сидя за партой. Я сел рядом и просто смотрел на тебя. А ты проснулась... и улыбнулась мне.

Он и сам улыбнулся этому воспоминанию.

— Я тоже улыбнулся. И сказал тебе то, что говорил каждый день: что люблю тебя.

Он ненадолго умолк.

— И вдруг ты сказала, что тоже меня любишь.

Он тихо рассмеялся.

— Я подумал, что ты шутишь. Переспросил. А ты снова сказала то же самое.

Он покачал головой, словно до сих пор не вполне веря.

— Я тогда просто не мог поверить своему счастью.

Молли сидела неподвижно.

— И тогда я спросил, выйдешь ли ты за меня, — продолжил он. — А ты сказала: да.

Он посмотрел на неё открыто — так же, как, должно быть, смотрел тогда.

— Мы сразу пошли к директору Дамблдору и попросили обвенчать нас по старому закону.

Молли кивнула.

— Понятно, — тихо сказала она.

Позже, когда Артур уже ушёл спать, а в кухне остался только слабый свет лампы над столом, Молли ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на свою остывшую чашку.

Рассказ его был простым, честным, даже как будто милым, и всё же оставлял странный привкус чего-то нехорошего.

Она попыталась представить всё так, как описывал Артур: девушку из старого рода, уже помолвленную с аристократом, и бедного юношу, который изо дня в день говорил ей о любви, а она раз за разом с явной брезгливостью его отталкивала. И вдруг однажды она засыпает среди бела дня в пустом классе, просыпается, видит его рядом, забывает о своей помолвке, сразу соглашается выйти за него замуж и тут же бежит к директору, чтобы тот немедленно оформил их брак.

В этом было что-то глубоко неправильное. Ни одна девушка в здравом уме и твёрдой памяти, очнувшись в пустом классе рядом с человеком, который ей был совершенно не нужен, не ответила бы с радостью на его признание. И уж тем более не согласилась бы в тот же день стать его женой.

Этот вывод не испугал её. Напротив, всё вдруг стало яснее. Так бывает, когда смотришь на треснувшую стену и внезапно понимаешь: трещина появилась не сегодня, просто раньше взгляд не хотел на ней останавливаться.

Мюриэль ведь недаром намекнула, что отец сделал то, чего делать не следовало. Значит, это было то самое, знакомое каждому Прюэтту последствие запретного вмешательства в чужую судьбу.

Откат.

И теперь, получается, он наконец закончился.