После того как Дом Принц открылся и обрел Главу, а Дом Блэк принял Северуса, равновесие, долгие годы нарушенное чужой злой волей и стянутое тугими узлами старых чар, наконец возвратилось. По старым линиям силы вновь потекла магия: алтари вздохнули глубже, защитные плетения распрямились, и всё мягко, но неотвратимо вошло в должное русло.

Молли Уизли, конечно, ничего не знала ни о Доме Принц, ни о Доме Блэк, ни о том, какие узлы были развязаны в ту ночь и какие, до сих пор прерванные, линии силы вновь пошли своим ходом. Она знала только одно: что-то переменилось.

Это чувство пришло к ней постепенно, как приходит летнее тепло после долгой холодной и дождливой весны. В голове прояснилось — мысли, прежде всегда немного спутанные, начали ложиться ровно, довод к доводу, вывод к выводу.

А еще ушло то постоянное напряжение, что жило в ней годами — исчез тонкий звон в висках, отпустила тяжесть в груди. Ей больше не нужно было без конца шептать себе: «держись, держись, держись» — теперь ее иногда обволакивал тихий, приятный покой, которого давно не было — как бывало в детстве, в гостях у тёти Мюриэль , когда под вечер на кухне медный чайник уже поёт на огне, в печи потрескивают яблоневые поленья, а воздух густ от запаха горячего хлеба, мёда и корицы.

Дети вели себя хорошо. Даже Рон стал увереннее и спокойнее. Теперь он через каждое слово повторял: «А Оливер говорит…», и близнецы слушали его с неожиданным уважением, ведь Вуд был их капитаном. На тренировках Вуд гонял Рона по полю до полной усталости — но Рон быстро втянулся и начал показывать неплохие результаты. Вуд был им доволен и сказал, что из Рона может выйти как и сильный загонщик, так и надёжный вратарь — а такое в квиддиче встречалось нечасто. Рон с гордостью рассказал об этом матери.

Артур больше не проводил вечера в сарае, маггловские вещи не забивали кладовки, а зарплату он аккуратно приносил домой.

Даже в самой Норе всё немного улучшилось: ровнее гудели чары в стенах, ярче блестела медь, чище горело пламя под котлом. Ложки и чашки уже не так часто падали на пол, тесто поднималось лучше, гуще и послушнее, и даже простое варенье выходило вкуснее. Молли подумала: «Словно магия перестала утекать сквозь пальцы». Всё это были мелочи, но каждая понемногу облегчала жизнь.

Благодаря всему этому у Молли впервые за долгое время появилось время отдохнуть и подумать не только о повседневных делах.

И тогда опять вернулся вопрос, который возникал у неё раньше, но думать о нем не было ни времени, ни сил. Что на самом деле значит «предатель крови»?

Артур когда-то давно сказал ей, что предатели крови — это те, у кого нет ненависти к магглам, но это объяснение всегда казалось ей слишком поверхностным. Макгонагалл и Дамблдор тоже не видели в магглах врагов, как и чистокровные Боунсы, Лавгуды, Шеклболты — да и вообще многие семьи из Годриковой Лощины, веками жившие рядом с магглами. Однако предателями крови их не называли. А Уизли — называли. Значит, дело было в другом.

Эта мысль не отпускала её, как крючок, что воткнулся в ткань и потянул за собой нить.

Она попыталась заговорить с Артуром тем же вечером, после обеда.

— Артур, — сказала она, собирая посуду, — ты когда-нибудь всерьез задумывался, почему нас называют… так?

Он поднял взгляд и улыбнулся легко, почти рассеянно, словно отводя в сторону саму мысль о серьёзном разговоре.

— Ты про «предателей крови»? Да брось, Молли. Это всё идёт от старых чистокровных болванов, которым просто нужно кого-то обозвать.

Чайник сам повернул ручку в его сторону, крышка тихо звякнула, выпуская тонкую струйку пара с лёгким запахом сухих трав, и всё на кухне шло своим привычным, налаженным ходом.

— Вдруг это не просто слова, — тихо сказала она. — Вдруг они что-то значат.

— Эти слова значат только то, что мы не ведём себя так, как им хочется, и не расхаживаем с таким видом, будто палку проглотили, — пожал плечами Артур. — И не делаем вот такую физиономию.

Он вытянул шею и с презрением уставился в пол, стараясь изобразить выражение лица Малфоя. Потом потянулся к чайнику, словно разговор для него был окончен, словно этого ответа было довольно и обсуждать больше нечего.

Молли посмотрела на него внимательнее. Когда-то ей и правда хватило бы такого ответа. Когда-то она принимала его лёгкость за мудрость, за умение возвыситься над мелочамии. Когда-то это простое объяснение её бы согрело, как тёплый плед или очаг.

Но теперь оно звучало недостаточно серьезно, как будто он просто от неё отмахнулся.

— А если нет? — сказала она. — Если за этим стоит что-то ещё?

Он улыбнулся шире.

— Тогда это «что-то» давно бы уже сделало нам какую-нибудь ужасную пакость. А мы ведь живы-здоровы, правда? И всё у нас в порядке.

Это прозвучало гладко, но не слишком убедительно. Молли не стала с ним спорить и вернулась к возне с тарелками.

Был и ещё один «крючок», не дававший ей покоя. Когда Молли попыталась вспомнить, как они с Артуром начали встречаться, она вдруг наткнулась на пустоту. Свадьбу она помнила чётко, ярко, до мелочей. Но всё, что было до этого, будто стёрлось.

* * *

Позже, когда дети разошлись по комнатам, и дом притих, она прошлась по Норе не спеша, будто впервые входила в собственный дом и не знала, что увидит за следующим поворотом. Она смотрела и слушала. Ступени отзывались сухим скрипом, одна опасно проседала. Окно на кухне закрывалось с усилием, рассохшаяся створка цеплялась за раму. В углу кухни тянулась вверх длинная трещина. На чердаке неприятно ухал упырь. За домом давно уже не смотрели как следует.

А ведь деньги у них теперь были.

Молли перевела взгляд на стол. Там лежали подарки из дорогих лавок, аккуратно упакованные и перевязанные красивыми лентами. Артур купил их для детей и для неё.

Подарки были один причудливее другого.

Подушка в форме собачки, которая узнавала каждого из Уизли и смешным голосом говорила: «Привет, Молли» или «Привет, Джинни». Шоколадные конфеты, которые пищали: «Не кусайся», когда их ели. Ночник, менявший форму каждые три минуты. Зонтик с надписью «Гриффиндор лучше всех». И тому подобные вещи.

Там же стояла и дорогая сахарница, выточенная из отборного малахита, с серебряной крышечкой. По утрам она сама наполнялась цветными кристаллами сахара — лиловыми, розовыми, зелеными, серебристыми, — и каждый был съедобен. Это была уже пятая сахарница в доме. Одной они пользовались, ещё одна стояла на полке в буфете, а две оставались нераспакованными — подарки на Рождество двух и семилетней давности.

Для Молли был набор крошечных баночек с кремами для рук от какой-то модной волшебной парфюмерши: с ароматом розы, миндаля и вербены — каждый из них был в расписном горшочке размером с большой напёрсток.

Была там и брошь в виде курицы с цыплятами, с надписью «Мамочка».

А в центре стола лежал самый дорогой подарок — кухонный передник. Он был сшит из тончайшего шёлка, с искусной, почти ювелирной вышивкой, усыпанной крошечными, но настоящими рубинами. Молли было страшно даже представить, сколько могла стоить такая вещь. Она на мгновение вообразила того, кто рискнул бы готовить в этом переднике на семью Уизли, и невольно рассмеялась.

Молли долго смотрела на подарки. Дети обрадуются этим милым мелочам и будут играть с ними неделю-другую, а дом тем временем тихо проседает на старом фундаменте, и всё в нём держится на магических заплатах, наложенных наспех. Её не отпускала мысль, что однажды дом просто рассыплется без всякого предупреждения, и тяготило бессилие — ощущение, что изменить это невозможно.

Раньше в таких небольших подарках, тогда ещё куда более скромных, ей виделись тепло и забота. Теперь она ясно увидела другое: купить очередную милую вещь было просто; такой подарок давал минутную радость и смех, и за этим легко забывалось, что деньги и силы не доходят туда, где нужно всерьёз работать — чинить, выравнивать, укреплять. А ещё — после таких подарков просьба о чём-то по-настоящему важном начинала звучать почти как неблагодарность.

Для Артура, вдруг поняла она, это был удобный прием, чтобы не делать дома ничего действительно значимого.

На следующий вечер она заговорила с ним снова, уже настойчивее.

— Нам нужно заняться домом. Мы слишком долго это откладывали.

— Займёмся, — легко ответил Артур. — Когда будет подходящее время.

— Сейчас и есть подходящее время, — спокойно сказала она. — И деньги на это у нас есть.

Он посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Молли…

— Нет, — перебила она мягко, но решительно. — Я больше не хочу это откладывать.

Он вздохнул, провёл рукой по волосам.

— Ну, Молли. Ещё же ничего пока не развалилось. Дом стоит, дети сыты, крыша над головой есть. Мы справляемся.

Это слово, которое он любил повторять, — «справляемся» — теперь вызывало у неё раздражение. Да, они справлялись. Но это было лишь выживание: дом не падал, но и не становился крепче; жизнь тянулась, но не налаживалась.

И тут её кольнула ещё одна мысль. Совсем недавно он с той же лёгкостью сказал: если бы слово «предатели крови» и впрямь что-то значило, это «что-то» давно бы уже вызвало какую-нибудь ужасную пакость; но они ведь живы-здоровы, и всё у них в порядке.

Как быстро он забыл о Петтигрю!

А ведь из всех соседей Петтигрю выбрал именно их. Не Диггори, не Корнфутов, даже не Лавгудов — их. Как будто уже тогда в доме Уизли было что-то удобное для Пожирателя, который хотел спрятаться от авроров: беспечность, привычка жить кое-как и называть это тем самым словом, которое Артур так любил, — «справляемся».

Она ответила Артуру:

— Понятно.

И замолчала.

В ту ночь она долго не ложилась, обдумывая все это: выражение «предатели крови», которому нет точного объяснения; дом, который держится на тонких заплатках; никаких воспоминаний об их встречах до свадьбы.

Всё это складывалось в картину, полного смысла которой она не понимала. Но одно она поняла ясно: оставить всё как есть и закрыть на это глаза — это настоящий риск.