Сталинград. Улица Мира. Штаб разведки. Сентябрь 1942 года. 23:00.
Лёша не спал. Он сидел в штабе, перебирал карты, готовил бойцов к завтрашнему выходу. На столе горела керосиновая лампа, за окнами выли сирены — опять налёт Люфтваффе.
Он писал письмо матери, когда в дверь постучали.
— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.
Вошла Варя. В руках она держала термос с горячим чаем.
— Решила, что тебе пригодится, — сказала она, ставя термос на стол. — Штабные войны — они тоже войны. Чаю хватает не всегда.
Лёша повернулся. Увидел её — в шинели, с уставшим, но улыбающимся лицом — и сердце его пропустило удар.
— Варь, — сказал он тихо. — Ты должна спать. Тебе завтра в Ростов, санитарный поезд в шесть утра.
— Я знаю, — она села на стул напротив. — Я просто… хотела попрощаться. По-настоящему. Не на кургане, не в кафе. А вот так. Тихо. По-человечески.
Он кивнул. Взял её руки в свои.
— Ты уже попрощалась? — спросил он.
— Почти, — она улыбнулась. — Но я хотела тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Лёша, — она глубоко вздохнула. — Я не знаю, что это такое. Может быть, любовь. Может быть, просто страх потерять. Но я знаю одно: я не хочу тебя терять. Я хочу, чтобы мы встретились после войны. Чтобы у нас было будущее.
Он смотрел на неё. В его глазах блеснули слёзы — впервые за годы.
— Варь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я тоже хочу. Я хочу построить тебе дом. С большими окнами, чтобы ты видела Волгу. С садом, чтобы ты сажала цветы. Я хочу, чтобы ты была моей женой. Моей женой, слышишь?
Она не ответила. Вместо этого она перегнулась через стол и поцеловала его. Долго, крепко, так, как целуют перед разлукой на войне — когда не знаешь, будет ли завтра.
А потом она вытащила из кармана блокнот и протянула ему.
— Нарисуй меня, — попросила она. — Ты же архитектор. Ты умеешь рисовать.
— Здесь? — удивился Лёша. — На салфетке?
— Да. На салфетке, — настаивала она. — Я хочу забрать этот рисунок с собой. В Ростов.
Он взял простой карандаш, который всегда носил с собой, и принялся рисовать.
Он рисовал её — усталую, но красивую. С тонкими пальцами, которые держали кружку чая. С добрыми глазами, в которых были боль и надежда одновременно. С тёмными волосами, выбивавшимися из-под пилотки.
Через десять минут он протянул ей салфетку.
На ней была она. Настоящая. С живым взглядом, с полуулыбкой, с той силой, которую он в ней видел.
— Я буду хранить это всегда, — сказала она, пряча салфетку в нагрудный карман. — Всегда.
— А я буду хранить тебя, — ответил он. — В сердце. Всегда.
Они сидели в штабе до самого утра. Разговаривали, пили чай, смеялись. Им казалось, что война отступила, что они снова обычные люди в обычном городе.
Но в шесть утра раздался гудок паровоза — санитарный поезд уходил в Ростов.
Варя встала, надела шинель и взяла его руку.
— Я буду ждать тебя в Ростове, — сказала она. — На Пушкинской. Помни.
— Я приду, — пообещал он.
И она ушла. А он остался сидеть за столом, глядя на закрывшуюся дверь, и думая только об одном: как ему пережить эти дни без неё.