Когда закат, оранжевый, словно языки Извечного Пламени, обжигает ее полуслепые глаза, Мэри улыбается. Каждый раз, когда Призрачные Тени начинают очередное дело, все идет по одному и тому же сценарию.

Поэтому, когда Рурк обволакивает тьма, Мэри не закрывает глаза. Она не ложится спать, хотя очень хочет.

Нет.

Она напротив зажигает все свечи в доме, вытаскивает из комода ворох шелковых тканей, а еще – полотно для рисования. Она вешает полотно на стену, садится на подоконник и начинает ждать. Проходит довольно много времени, когда приходит тот, кого она ждет.

Та, кого она ждет.

От Киры пахнет недовольством, предвкушением и сдобным печеньем. Ее глаза блестят в свете свечных огоньков, а платье, кажется, опять сползло вниз.

Чемодан тяжелый, и Кира немного запыхалась, поднимаясь сюда.

Стук ее сердца заглушает фантомный гул Термитника на другом конце города. Фантомный?

Нет, Мэри видит Киру, а это значит, она еще не слепа.

– Начнем? – Кира ставит чемодан посреди комнаты, поправляет платье и идет к узенькому шкафчику в углу комнаты. Отодвигает свернутые в рулоны неудачные рисунки, и они падают с жутким грохотом. Нет. Не грохотом. Просто Мэри все слышит слишком уж отчетливо.

– Зачем это? – Мэри кивает на чемодан и слезает с подоконника.

– Твои тряпки мы уже все по нескольку раз использовали. Я подумала, что нам не хватает разнообразия, – заявляет Кира.

Она врет. Шелковые ткани не могут быть такими тяжелыми. Но Мэри все равно. У каждой Тени своя жизнь.

Кира вытаскивает из шкафчика два бокала и бутылку. С громогласным хлопком открывает вино и разливает жидкость по бокалам.

Мэри всегда покупает красное вино, хотя знает, что Кира предпочитает белое. Но Мэри – поклонница смерти, она не может купить сверкающую жидкость. Она должна пить то, что напоминает кровь.

И она пьет.

А потом стаскивает с себя всю одежду и становится посреди комнаты, раскинув руки. В одной руке у нее недопитый бокал, в другой – бокал Киры. Она чувствует себя пророком. Новой жизнью, что начинается, когда иссякает старая.

Жизнь – это смерть, а смерть – это жизнь.

Кира открывает чемодан, достает оттуда нечто прозрачное и струящееся. Кремово-желтый пеньюар обволакивает тело Мэри, даря почти что чувственное удовольствие. Повинуясь движениям Киры, Мэри садится в единственное кресло и закрывает глаза.

Кира возится где-то рядом: оглушающе негромко взбивает что-то в тарелке. Смешивает, приправляет, колдует. Иногда она берет из руки Мэри свой бокал, чуть отпивает и возвращает обратно.

А потом подходит к ней и спрашивает:

– Начнем?

И они начинают. Рисовать. Каждая – свое.

Кира рисует на лице Мэри сначала большой кистью – это крем, пахнущий лавандой и полынью. Потом ее движения становятся более мелкими – она расчесывает брови Мэри, ресницы, а потом и волосы.

– Жаль, что они у тебя такие короткие. Может, ты перестанешь их отрезать? Я могла бы плести тебе косы, укладывать их короной и украшать свежими лилиями, – говорит Кира.

Мэри не отвечает. Они обе знают, что ей нельзя отращивать волосы. Ведь иначе станет ясно, что она – рисующая. Тварь, что может проецировать мысль на полотно.

Потом Кира накладывает тени на веки Мэри, подводит глаза, долго возится с губами.

Ее прикосновения аккуратны. А еще – каждое ее движение делает Мэри красивей. Кира знает толк в красоте. И как этой красоты добиться.

Пальцы слабеют, и Кира забирает из рук Мэри бокалы. Она водит расческой по волосам Мэри так аккуратно, что эти движения кажутся прикосновениями легкого свежего ветерка.

Молодого и озорного.

Пальцы слабеют. Сомкнутые веки кажутся тяжелыми. Мэри падает в полузабытье. Именно там она находит нужный образ. Тот образ, что она хочет нарисовать. То, что она должна нарисовать. Это будущее? Прошлое? То, что происходит в данный момент?

Мэри не знает. Она торопливо переносит свое видение на полотно, что висит на стене. Она слышит звон бокалов, легкую музыку, счастливый смех и чей-то голос. Он завораживает ее. Он кажется ей опасным. Она видит перед собой роскошь: восточные ковры, позолоченные подносы, игристое вино самого высокого качества.

Она чувствует запах красной икры, свежих тарталеток, приправ и гнили.

Она чувствует прикосновение нежнейшего шелка, прозрачного шифона и тяжелого бархата всех расцветок.

Ее глаза слепнут от блеска камней в украшениях.

Она в прекрасном месте. Она бы осталась здесь навсегда. Но запах гнили портит все. Он обволакивает ее, становится единственным, что она чувствует. Блеск меркнет и превращается болотные коряги, покрытые склизкой тиной. Музыка становится скрежетом ножа по стеклу. Звон бокалов – ударами набата.

Неизменным остается лишь голос. Мелодичный, завораживающий. Зовущий к себе.

Мэри чувствует, как захлебывается в помоях и болотной воде.

Она открывает глаза и с радостью и облегчением обнаруживает себя дома. Кира, наверное устав ждать, когда Мэри дорисует, сидит на ворохе ткани и расчесывает свои длинные ресницы щеточкой.

В доме Мэри пахнет лавандой, полынью и амфорой.

Как и всегда в начале дела.

На стене висит полотно. Оно больше не чистое.

– Пожалуй, это лучшая твоя картина, – замечает Кира. – А еще мне нравится, что, судя по всему, нам придется посетить Верхний Город. Говорят, послезавтра в доме лорда Эшера будет грандиозный бал в честь совершеннолетия его старшей дочери. Все сливки общества соберутся.

Полотно на стене показывает все то, что видела Мэри. Бокалы с игристым вином. Шикарные платья. Позолоченные подносы и веселящихся людей.

И все это подернуто болотной ряской.

– Испорченные сливки, – поправляет Мэри Киру.

И та соглашается.

– Протухшие сливки, – тряхнув головой отвечает она. – И мы найдем источник этой порчи.

Рисующая откидывается на кресле и снова закрывает глаза. Она уже знает, как Шлюха и Поц назовут это дело, когда будут сдавать его в архив.

«Дело N 28/2. Протухшие сливки».