Я кивнула и прижала лицо к его плечу, закрыв глаза, потому что мне было до безумия страшно. Я чувствовала, как страх все еще сжирает меня изнутри, но рядом с Ником все равно было в миллион раз легче.

Скинув с себя окровавленные вещи, я быстро переоделась, и мы вышли в коридор. Ник положил мне руку на плечи и привлек к себе. Я спрятала лицо у него на груди, а он шел, чуть опираясь. Еще тогда мне показалось, что он немного прихрамывает.

На мне был капюшон, лицо полностью скрыто — я не хотела, чтобы кто-нибудь видел меня и не хотела видеть того, кто в зале. Но все же за долю секунды мелькнула реальность — столик разбит в дребезги, свет включен, на полу лежит человек. Значит, мне все-таки удалось его вырубить, и в переговорах он участия не принимал. Я немного выдохнула.

Но я всё равно пряталась за Ником, как за щитом, чувствуя на себе сверлящие взгляды. Когда мы приблизились к выходу, сердце забилось так сильно, что стало больно — вот она, свобода.

Ник придержал мне дверь, и мы вышли на улицу.

Свежий воздух ударил в лицо. Холодный. Реальный. Живой. Как будто всё это время я жила внутри какого-то кошмара.

Мы сели в машину. Я — на пассажирское, он — за руль. Клуб остался позади, и можно было, наконец, выдохнуть.

Я посмотрела на Ника, пытаясь дышать ровно, и тогда заметила… Что-то не так. Он сидит слишком прямо, неестественно. Резко вдохнул, когда повернулся. Я видела, как его лицо на мгновение скривилось.

— Ник? — выдохнула я. — Ты в порядке?

Он не ответил.

Я сидела, прижавшись к дверце, и смотрела на него. В темноте салона лицо Ника казалось жёстче, резче. Лоб чуть влажный, челюсть напряжена, пальцы вцеплены в руль так сильно, что побелели костяшки. Машина неслась по улицам, проезжая мимо фонарей, как будто за нами кто-то гнался.

Паника накрыла меня снова — липкая, холодная, жгучая. Мне стало трудно дышать.

— Куда мы едем? — выдохнула я, но ответа снова не было. — Ник… куда мы едем?!

Он молчал. Глаза его были прикованы к дороге, но я же знала, что он слышит каждое моё слово. Просто не хочет отвечать.

— Почему они тебя отпустили? — задала я самый страшный вопрос. — О чем вы договорились?

Я захлёбывалась вопросами. Горло сжималось, губы дрожали, а он всё молчал.

— Ник! — я вцепилась ему в руку. — Что происходит?

Он резко выдохнул сквозь зубы, его лицо искривилось судорогой, и я испуганно отпустила.

— Хватит вопросов, — его голос был как натянутая до предела струна. — Теперь твоя очередь говорить.

— Что? — я не сразу поняла.

Он повернул ко мне голову, и его взгляд обжег как лезвие.

— Мне нужна правда от тебя. Вся. Сейчас.

— Ник… Пожалуйста!

— Или я выкину тебя из машины на полном ходу.

Он снова посмотрел на дорогу. Челюсть скрежетнула. Дыхание у него стало чаще.

Я прикусила губу, пытаясь справиться с накатывающей тошнотой. И впервые за весь вечер мне захотелось плакать не от страха, а от стыда.

Он ждал.

Машина неслась по ночным улицам. Фонари, другие машины, фасады домов — все слилось в размытую ленту.

— Кто он для тебя, Алиса? — голос Ника был глухим, сдержанным, но я слышала, как в нем клокотала ярость. — Я должен знать. Кто. Он. Такой.

— Я не могу… — прошептала я, закрывая лицо руками.

— Ты должна. Я поставил на кон всё, понимаешь? — он ударил кулаком по рулю, и я вздрогнула. — Я пошёл туда вслепую, ни о чем тебя не спрашивая. Просто знал — ты зовёшь, значит мне нужно быть рядом. А теперь скажи мне, за что я сражаюсь?

Молчание тянулось, как петля. Я слышала, как стучит его сердце — или это моё? Я не знала. Я больше ничего не знала.

И в какой-то момент поняла — у меня больше нет ничего, что можно было бы скрывать.

Он уже видел меня на дне. Видел мой страх, кровь, позор. Осталась только правда.

— Хорошо… — выдохнула я. — Ты хочешь знать? Хочешь узнать, кто он для меня?

Ник кивнул.

Я уставилась в лобовое стекло, и перед глазами всплыло лицо моего мучителя. Угрюмое, потное, с перекошенной ухмылкой, с глазами, в которых не было ни капли человеческого.

— Мне было двенадцать лет, — начала я. — Он был нашим соседом. Жил в квартире напротив. Занимал высокую должность в полиции, и в какой-то момент его семья переехала в большой дом. Но он всё равно приходил в ту квартиру… Почти каждый день.

Я глотнула побольше воздуха.

— Сначала он просто смотрел. Потом… начал трогать. Потом…

Слова задохнулись, и я ощутила, как всё тело начинает трясти. Я закрыла глаза. Если бы я не продолжила сейчас — я бы уже не смогла никогда в жизни.

— Сразу после того как мама пропала, отчим… — я замялась, сжала губы до боли. — Он заставлял меня ходить к нему. Говорил, что так нужно. Что у него… что у нас будут очень большие проблемы, если я откажусь. Что этот человек может сделать что-то очень страшное. Хотя что может быть страшнее того, что он итак делал со мной?

Ник не дышал. Я это чувствовала.

— Я не знаю, чем он угрожал отчиму, но я не смела ему перечить. Это продолжалась годами. Я думала, что, когда я стану старше, он оставит меня в покое, но это не заканчивалось…

Губы дрожали. Лицо горело.

— Я больше не могла это терпеть, — прошептала я. — Сбежала. Хотела скинуться с крыши, но не решилась… Пришла к вам. Вы приютили меня, а я… В общем, то, что в твоем клубе и в квартире был обыск— это все моя вина. Он искал меня… Откуда-то узнал, что меня видели в клубе, и вот… Мне нужно было сразу уехать, но я не могла уехать от тебя… Прости. Я так виновата!

Я не заметила, как по щекам снова потекли слёзы. Это уже была не слабость. Это была исповедь.

Я резко втянула воздух, с трудом разлепляя губы:

— Теперь ты знаешь.

Тишина заполнила салон, тяжёлая, вязкая. Только шум дороги под колёсами. Только мой пульс, гремящий в ушах.

Я ждала… я даже не знала чего.

Отвращения? Молчаливого осуждения? Или — худшего — жалости?