Это чуть не сбило меня с ритма. Ноги дрогнули, но я продолжила. Спасло меня то, что все движения были выучены до автоматизма. Целыми днями я только и делала, что тренировалась. Если не тренировалась, то спала или курила. Я вообще не выходила на улицу, почти не ела, не жила.

Музыка зазвучала громче. Я сделала резкий поворот, сбросила одну лямку — ровно так, как было нужно. Не больше, не меньше. На грани дозволенного. Пыталась держать интригу, пыталась красиво двигаться под музыку, хотя из зала мне кричали, чтобы я быстрее показывала сиськи. Мои жалкие попытки слепить из стриптиза искусство разбивались об похотливые желания посетителей клуба. Если бы я просто вышла на сцену и сняла трусы, они бы рукоплескали. Большего им было не нужно.

Можно ли презирать себя еще сильнее, чем презирала себя я? Думаю, что нет. Я опустилась на самое дно.

Я медленно сошла со сцены, чувствуя, как каблуки мягко стучат по полу. Сбитое дыхание, пот по спине. Публика встречала меня аплодисментами. Кто-то свистел. Кто-то тянул руку, пытаясь дотронуться, и, хотя формально это было запрещено, что я ему сделаю? Моя воля была сломлена, и я только глупо улыбалась в ответ на пошлые выкрики.

Главное делать вид, что происходящее тебя забавляет, ведь никого не возбуждают грустные, сломанные девочки. Всем наплевать на то, какая буря у тебя в душе.

Некоторые протягивают купюры, дразнят меня ими, подманивают. Я подхожу ближе, улыбаюсь так приветливо, как только могу — только эти мятые потные бумажки и вызывают у меня хоть какое-то подобие энтузиазма.

Один протягивает купюру, но не отдает — хочет засунуть ее в лифчик или прямо в трусы. Я подчиняюсь желаниям клиента — поворачиваюсь, наклоняюсь. На ярко накрашенных губах застыла приклеенная улыбка. Ни один из этих подонков не должен догадаться, что у меня под кожей — страх. Что под улыбкой — сдавленный крик. Что каждое движение — не игра, а способ выжить.

Я хотела бы вернуться в гримёрку — там меня ждет мой добрый товарищ сорокоградусный джин. Но на меня уже указывали пальцем, и мне пришлось подойти к столику в углу. Приват. Я наклонилась, улыбнулась — все как учили.

Он намного старше меня, с тугим кошельком, вялым взглядом и таким же вялым членом. Постоянный клиент.

Я села на него сверху, опираясь коленями на кресло, стараясь не прикасаться больше, чем нужно. Его руки уже потянулись к моей талии — я мягко, по правилам, отодвинула их, но он снова схватился за меня. С тоской я оглянулась на охрану — они делали вид, что не замечают. Им все равно, что клиенты делают с девочками, главное, чтобы они не разбивали дорогие бокалы.

Танец был медленным, вязким, как кошмарный сон. Моя спина выгибалась, руки скользили по чужим плечам, я терлась об него голой гладью. Опускалась и поднималась, каждый раз чувствуя, как боль отдаёт в ноге. Таблетки почти не помогали.

Он тяжело дышал. Я слышала это над самым ухом. Его глаза были стеклянными, щеки красными. А я? Я была где-то в другой реальности. И клиенту было совершенно наплевать на мое застывшее в немом ужасе лицо, на пустые глаза. Он на меня даже не смотрел. Только лапал жадно, сильно потея.

Я думала о Нике. О том, как его пальцы дрожали, когда касались моего лица. Как он смотрел на меня. Как ласково утешал. Как всё это теперь забыть?

Что сказал бы Ник, увидев меня здесь? Я представила, как он сидит за соседним столиком. В глазах осуждение, презрение, брезгливость. И это хорошо. Пусть бы он увидел то, какая я на самом деле — дешевая, пластмассовая пустышка, которую можно купить.

Я вспомнила, как он сказал, что я ангел. А я вышла на эту сцену, чтобы убедить его в обратном.

Чтобы убить надежду, сжечь все мосты. Он никогда не простит мне то, что я уничтожила иллюзию об его «маленькой чистой девочке». За то, что изваляла ее в грязи.

Кто-то из клиентов, наблюдающих за приватом, засвистел, кто-то крикнул пошлость. Они никогда не стесняются. Как будто я — не человек, а аттракцион.

Когда музыка закончилась, клиент суетливо достал из кармана деньги и сунул мне в руку. Что-то прошептал, нервничая и задыхаясь, но я уже не слушала. Мне не платят за то, чтобы я слушала какую-то чушь.

В гримёрке я сняла маску. Лицо горело. Глаза щипало. Я не могла понять, от пота или от слёз. Просто сидела в кресле перед своим зеркалом, опустив глаза, избегая своего отражения. Даже меня пугало выражение безысходной пустоты на моем лице, но похотливым чудовищам было наплевать.

Мне хотелось залезть в душ, встать под кипящую воду и мочалкой содрать с себя всю кожу, которой только что касались чужие руки.

— Ну, ты сегодня и выдала, — услышала я голос Даши совсем близко. — С таким лицом можно было и не маску надевать, а чёрную вуаль.

Очнувшись, я начала торопливо стягивать с себя сценический костюм. Бархатное бельё прилипло к коже, как вторая, фальшивая, ненавистная мне оболочка. Я сбросила его с себя, стряхнула с себя остатки танца, чужих взглядов, музыки. Схватилась за бутылку и сделала несколько больших глотков. Хотелось вымыться изнутри.

Потом стерла влажными салфетками макияж, толстый слой блесток с тела и натянула свои старые потертые спортивные штаны с выцветшим логотипом. Надела кроссовки, сверху серое худи Ника и пуховик.

Когда я вышла из гримёрки, хозяин клуба уже ждал меня у барной стойки.

— Вот твоя доля, — сказал он, протягивая деньги. — Пересчитай. Кстати, в таком виде тебя хрен узнаешь. Прям пацан с района. Мальчик-подросток, ей-богу.

Не глядя на купюры, я засунула их в карман, присоединив к остальным. У меня скопилась уже толстая пачка.

— Зато на сцене ты шикарна, — мужчина причмокнул от удовольствия. — Двигаешься, как хищница. Клиенты в восторге. Спрашивают про тебя. Спрос есть.

Он подмигнул, как будто это был самый желанный для меня комплимент.

Такси остановилось в двух кварталах от клуба Ника. Я немного прошлась и встала неподалеку, стараясь держаться в тени. Возле клуба толпился народ, музыка глухо отдавалась через стены. Позади кто-то громко засмеялся — я вздрогнула, испуганно огляделась.