Легкая курточка, теплые штаны, спортивная сумка — моя подготовка к отъезду не занимает много времени. Билет заказан онлайн.

Еще совсем немного времени я могу позволить себе побыть слабой, во всем полагающейся на Алекса хрупкой девушкой — он все ж отменил все свои дела на сегодня, чтобы проводить меня. Алекс не мог поступить иначе. Еще с вечера он строго-заботливо расспрашивал, все ли я положила, куда я еду, во сколько посадка, кто меня встретит, когда планирую обратно…

На половину вопросов у меня ответов не было.

Зато была вселенская грусть.

Еду туда, где никто меня не ждет, Егор — не в счет, я ему нужна для каких-то дел, для каких — он посчитал себя вправе не отчитываться и не ставить меня в известность. Зато, судя по бесконечным звонкам, требовал немедленного прибытия. Полагаю, это как-то связано с завещанием отца. До его официального оглашения есть два месяца, а значит, согласно моей логике или интуиции, как минимум столько времени я буду находиться в этом городишке.

Я бы хотела жить в не слишком шикарном отеле в трех шагах от нашего особняка — но, естественно, буду жить в доме отца. Называть его своим домом не хотелось. Дом — это где тепло и уютно, где тебя ждут. Смутные воспоминания об уюте иногда прорывались сквозь толщину лет, которые сделали все, чтобы я забыла это трепетно-теплое чувство.

Наверное, уют — это запах булочек с маком и корицей. Он едва уловимый, почти забытый и ускользающий из памяти с каждым прожитым днем. Уже лишь одна маленькая нота аромата притягивает к себе, к ней примешивается смех родного человека, но и он уже почти не слышен.

Поверх этих воспоминаний наложены другие, страшные. Это уже не смех, а какой-то шепот, описать который очень сложно. Он иррационален, он ненормален. Но он приходит, проникает в мою комнату и зловеще напоминает:

— Надо спасаться, Лика, нас хотят убить. Твой отец хочет нас убить…

Может, то был просто детский кошмар? Просто нормальные дети боятся монстров под кроватями, а я… вот такого вот шепота.

Страшное всегда резче, глубже оставляет след. Поэтому чувство страха сохранилось в душе более или менее ярко и я и при жизни как могла сторонилась отца.

Даже приехав на похороны отца, я дома старалась быть как можно реже. Благо, тогда я могла позволить себе ночевать в отеле, подавая это под соусом печали и скорби по поводу утраты близкого человека. На самом деле я горевала мало, ненормально мало. И даже с каким-то исступлением про себя повторяла:

— Ты же хотел сильную дочь, вот она я, папа.

Словно мстила за то, что заставлял быть сильной. Мстила мертвому, потому что с живым с ним мне было бы не тягаться.

Похороны кстати были яркие, пышные как того заслуживал отец. Наверное, заслуживал. Он хорошо разбирался в жизни, в людях. Умел находить себе верных помощников. Егор так вовсе верным псом был. Кстати, вот его-то на похоронах не было, понятия не имею почему.

Мое участие тоже было минимальным, я принимала соболезнования, отвечала, общалась с местными журналистами. А кто был главным организатором — так и не узнала. Скорее всего, все было предусмотрительно запланировано и даже оплачено отцом заранее.

…У меня есть несколько минут еще здесь, сегодня, в аэропорту, чтобы побыть слабой, зависимой, хрупкой. А потом самолет доставит туда, где слабость не прощается. И Алекс — как всегда! — отлично меня понимал. Строгий взгляд, от которого я млела и тут же собирала себя в состояние взрослого человека, не позволял совсем растечься лужицей и предаться тихой истерике, хотя, что тут скрывать, хотелось. Крепкая ладонь, что сжимала мою руку, успокаивала, убаюкивала мой внутренний ураган.

— Мне страшно, — шепчу ему.

— Ты сильная, — отвечает Алекс, от чего кривлюсь. Самое ненавистное слово, самый ужасный комплимент.

Потому что все годы рядом с отцом я имела право быть только сильной. Когда мои подруги играли в куклы, прыгали на кроватях, устраивали пижамные вечеринки и дрались подушками, я училась быть сильной и выносливой. Спорт, режим, дисциплина — это три кита, три основы, на чем строилось мое детство, и я их ненавидела. Ненавидела так, что отцовское воспитание прошло практически даром.

Тогда мое спасение было близко — на расстоянии чуть дальше вытянутой руки. Но рука дрожала, и я не смогла, я даже не попыталась схватить нож, чтобы воткнуть его в сердце или пырнуть в живот тех ублюдков, что посягали на мою честь. Как животное на заклании, я молча терпела все, что они вытворяли — не со мной, а с моим телом. Меня, моей души словно не было в этот момент. Я как будто бы просто молча смотрела со стороны на разыгрывающуюся в моей жизни кошмарную трагедию, чтобы потом вновь и вновь вспоминать эти грязные картины и убеждаться: я не достойна жалости.

******