Если б у меня была уверенность, что откажись от еды, то моя слабость достигнет такого предела, что умру от голода, я б так и сделала. Но, естественно, этого бы не случилось. Потому что держали впроголодь, но не до смерти. Так что я не отказалась от бульона и на этот раз свежего хлеба, что принес Жора. Он смотрел с усмешкой, как я ем, вероятно, в его мозгу дебила уже рисовались какие-то неприличные картинки, впрочем, в моем не совсем умном мозгу тоже — например, как я кусаю причинное место кого-то из них. Да, противно, да, до тошноты, зато получаю злое удовлетворение хотя бы в «эротических фантазиях».

И только когда теплая еда удобно уместилась в желудке, который благодарно успокоился, не наливался тяжестью и не болел, я начала дергаться как тигр в клетке.

Когда они зайдут?

Сколько их будет?

Что сделают?

Как попросить, чтобы сразу убили и не мучали?

Затем полное осознание того, что вопросы так и останутся без ответа привело к тому, что мозг просто отказался думать об этом и переключился на более приятные вещи.

Папа! Вот что стало для меня открытием. Если б я могла отсюда вырваться, первым делом навестила б его она кладбище. Оказывается, как много мне надо было ему сказать… Для моего же блага он молчал. Ни словом не обмолвился о том, что сделал с сыном Новикова.

Он любил меня! Не любил бы — не пошел бы на преступление, тем более против Новикова.

Это я, глупыш, не понимала, спорила с Егором, даже когда он в свойственной ему грубой манере осаждал, переубеждал меня, ругался, а потом начинал наказывать просто взглядом. Его глаза явно говорили: твое счастье, что отец рядом. Если б не он — я б не стал с тобой церемониться.

…Интересно, что сейчас делает Егор? Как они ладят с «Ликой» — моим двойником?

Впрочем, после сегодняшнего двойниками мы быть перестанем. После того, что люди Новикова со мной сделают, я уже не буду Ликой.

Не знаю, кем буду.

Но не Ликой

Возможно, сойду с ума — неплохо, как по мне.

Черт, ну неужели нет никакого выхода? Тщательно исследую подвал — только глазами разумеется, хотя это сделано мной не менее ста раз. Новиков не так глуп, что оставлять шанс на побег. Ни малейшего шанса.

Я еще час или два маюсь в клетке. Если сначала теплый супчик успокоил дрожь, то чем больше проходило времени, тем больше меня начинало колотить. А когда чуткий в полутьме слух уловил еле заметное движение, я просто разревелась как маленькая девочка: мамочки, сейчас начнется…

Сколько раз за эти дни я мечтала вырваться из клетки? Сколько раз я это представляла? А теперь?

Когда Жора и еще двое открыли дверцу, я инстинктивно отпрянула и забилась в самый дальний угол. Никогда! Ни за что! Я не хочу отсюда выходить… Я умоляла, плакала, получая в ответ только насмешки и грубые толчки. Наконец, когда Жоре надоело со мной возиться, он просто схватил меня за лодыжку и поволок к дверцу клетки.

Ослепнуть.

Оглохнуть.

Все, что угодно, но только бы не видеть это.

Как срывают одежду.

Как валят на пол.

Как Жорин или другой потный неприятный торс прижимается к моей груди.

Как грубые пальцы сжимают соски.

Кричу от боли. Или от унижения. Без разницы.

Я умоляю отпустить и готова взамен на что угодно.

Деньги? Квартира? Забирайте все.

Только никого это не трогало.

Деньги и квартиры уже практически в кармане у Новикова. Бизнес тоже перейдет к нему.

Я — просто расходный материал.

Которым пока играют, сжимают, тискают, покусывают.

Тошнит и не хватает воздуха. Кружится голова, и весь мир тоже кружится.

Я удерживаю связь с реальностью только потому, что знаю: грохнусь в обморок — только облегчу им задачу.

— Ну, поиграли и хватит, давай, девочка, порадуй нас по-серьезному, — заявляет Жора под дружные ухмылки еще двоих.

— Не-е-ет.

— Ну как же нет? Смотри, ротик какой сладкий, попка какая гладкая. Скажи нам спасибо, сколько дней ухаживаем за тобой.

— Не-ет, пожалуйста…

— Жор, а че такой ласковый, втюрился что ли? Ты же видишь, девочка неразговорчивая. Переходим к делу. Да, Лика?

Оказывается, сравнительно щуплый среди них вот такой — самый злобный. А я на Жору грешила.

— Только попробуй подойди, — шиплю ему в ответ. — Мой отец Никиту отделал, думаешь, его люди до тебя не доберутся?

Мгновенный удар, от которого отлетаю куда-то в угол и чувствую, как он уже схватил за горло.

— Угрожаешь, птичка? — Этот щуплый коленом раздвигает мои ноги, одновременно сильнее сжимая горло. Горло болит, внутри все горит, требуя воздуха. Сквозь пелену боли слышу, как скрипит дверь и грубый голос указывает:

— Девчонку сюда, везем к Хозяину. Он решил первым развлечься.

Щуплому это не нравится.

— Да что такое? Вчера ж говорил, что после сына на нее не залезет и всю отдаст на растерзание ребятам. За базаром следить надо, я думаю?

— А ты обсудить хочешь его указания? Иди, рискни.

— А ты кто такой вообще, борзой заявился сюда? Как ухаживать за этой дрянью тебя не было, как хозяину везти — заявился.

— Обсуди с хозяином, кто я такой. Укажи, что и когда ему делать. Рискнешь?

Я уже могу нормально дышать, но не уверена, что хочу. Неизвестно, что придумает Новиков. А почему-то мне кажется, что это будет нечто грязное, извращенное, что потешит его больное эго. Я не могу разобрать, во что меня завернули, то ли халат, то ли мое платье. В общем-то мне был все равно. Я уже несколько раз за сегодня почти умирала и вновь оживала, понимая, что он меня ничего не зависит. Безо всяких всхлипов подхожу к тому, к кому меня толкают. Только слезы текут не переставая.

— Осторожно, кусается и лягается, — достаточно миролюбиво предупреждает нового мучителя Жора.

— Правда? — чувствую гадкую ухмылку в свой адрес. Легонько подталкивает к двери, и я чуть не падаю, потому что прилетает не то что мощный, а огненный шлепок по мягкому месту. Поглаживает место удара.

— Ну, теперь поняла, что шутить не буду, правда, куколка?

Ничего не отвечаю. Какая разница, одним унижением больше, одним меньше. Слезы только не могут остановиться, размывая весь мир в какую-то несуразную картину. Когда выходим на улицу, от глотка свежего воздуха начинает кружиться голова и я оседаю, проваливаюсь куда-то в центр Вселенной. Кто-то вытирает слезы и убирает челку с лица, а может и говорит что-то. Только уже не страшно и гадко, а нормально. А может, я уже привыкла ко всему, и для меня теперь гадко — это нормально.