Лика почти хорошо владеет эмоциями, по крайней мере старается. Например, сейчас она достаточно вежливо произносит:

— Да, конечно, проходите, Егор.

Что-то заставляет меня внимательно следить за ее интонацией. Девочка определенно вызывает интерес. Только пока сложно понять, к добру это или нет. Определенно, Лондон пошел ей на пользу. Вежливо-холодный этикет она знает на отлично. Но хотелось бы чего-то теплого, пусть злого, пусть недовольного, пусть бы начала ругаться за мою явку к ней в дом, тем более особую радость от созерцания моего лица она явно не испытывает.

— А разговор у нас действительно взрослый, Лика.

Отпиваю глоток чая, который она приготовила и себе, и мне. Вазочки с теми самыми конфетами на столе, вишневое варенье — вполне себе милая картина.

Лика не блефовала и действительно к конфетам не притрагивается. Маленькие глоточки чая, варенье на кончике десертной ложечки — всё.

— Лика, ты следишь за фигурой?

Вопрос будто бы застает ее врасплох. То, что он оказался более чем неожиданным выдает только резко дернувшаяся вниз по пути в ее ротик ложечка.

— Да. Нет. То есть все в пределах разумного.

— Раньше ты за стол не успевала садиться, тащила первым делом в рот вот эти конфеты. И только потом принималась за ужин. А сейчас даже с чаем не ешь.

— Думаю, не стоит сравнивать меня-подростка и меня-взрослую. Вы не находите?

Лика снова переходит на «вы». Я уже понял, что это признак того, что вопрос неприятен, потому даже не поправляю.

Лика берет сразу две конфеты, раскрывает фантик и сует мне в руку.

— Ешьте. Вы ж наверняка любили их, раз так внимательно следили за ними в моем детстве. Или следили за мной. Может, завидовали? Может, хотелось такого же папочку? Такой же дом? Столько же денег?

Сука? Еще какая! Провоцирует на ссору, чтобы избавиться от моего присутствия, показывает коготки. Браво, такую малышку-Лику я не знал. Но ее последние слова не способствуют благоприятному восприятию новости о нашем предстоящем браке.

— Я не ем конфеты, Лика. — Сую обратно ей в руку начавшие таять от тепла шоколадные батончики. — А еще никогда не зарился на чужие деньги. Еще я каждый день встаю в семь утра, люблю плотные завтраки, на выходные иногда езжу на рыбалку, по дому умею делать практически все, любимый цвет — синий, переходящий в черный. Мой день рождения — 22 августа.

— Очень интересно. Мне также рассказать о себе?

— Если посчитаешь нужным. И тогда я обязательно учту все, что ты скажешь. Например, если скажешь, что обожаешь ромашки, буду дарить тебе целую охапку ромашек даже в феврале. А если серьезно, — перехожу я к главному вопросу, — согласно завещанию твоего отца, мы должны заключить брак. В ближайшее время. И тогда наследство останется при тебе. Повторюсь, такова воля твоего отца. Я к этому не имею ни малейшего отношения.

В глазах Лики промелькнуло что-то злое, отчаянно-злое, но это была всего лишь вспышка. Дальше эмоции сразу утихли. Но слова были произнесены четко, сухо, внятно:

— Я ненавижу ромашки. Предпочитаю не завтракать дома. Любимый цвет — черный. Спать в своей постели люблю одна, точно также как терпеть не могу дома посторонних людей. Достаточно информативно, Егор?

— Более чем. Но все ж за ответом зайду через пару дней. Спасибо за чай, Лика.

Наш разговор мне не понравился. Лика не то, чтобы меня раньше любила, но относилась с каким-никаким почтением, словно бы признавая старшенство, что ли. Долбаные метаморфозы в ней мне не нравились абсолютно.

Уснуть у меня получилось только к рассвету и я, отменив все свои дела, поехал на кладбище к Игнату Родионовичу. Была у меня привычка приезжать сюда, когда сердце жгло или наоборот, все внутри пустотой наполнялось. Обычно я приносил цветы и говорил. Говорил иногда мысленно, иногда вслух.

На этот раз между нами было молчание. Что мне было сказать человеку, который всю жизнь только то и делал, что работал и воспитывал дочь? Что она даже не заикнулась о нем? Что передо мной стояла сука без сердца и эмоций? Что прежняя Лика доставала до печенок так, что хотелось ее отчитать и выпороть, а к этой… даже прикасаться мерзко?

Не знаю, слышал ли мои мысли Игнат Родионович там, на небесах, но впервые мне было по-настоящему жаль его. Только я знал, что Лика была смыслом его жизни. Его компания, дома, акции — все было для Лики, для ее счастливого будущего.

И, быть может, я бы даже понял ее, попытался бы понять, если бы она не только об отце не говорила. Произошло там что-то между ними, то, что знали только они, сильная обида съедала любовь к отцу, уступая место почти ненависти — попытаюсь понять, могу даже при ее желании помочь. Уверен, что выяснилось бы, что Игнат Родионович не такой монстр, каким она его себе нарисовала.

Но ведь она даже о Малыше не спросила!