Интерлюдия

Обычно человек сперва должен понять объяснение наставника, правильно выполнить движение или прием, а затем повторить его столько раз, чтобы тело перестало ждать указаний от головы и действовало само. Это называлось «рефлекс».

Рефлекс складывался медленно: лишь после сотен повторений ученик начинал защищаться раньше, чем успевал подумать о том, что стоит защититься. Хорн знал цену этому пути. Он видел кровавые мозоли на руках новобранцев, видел, как взрослые бойцы с проклятиями десятки часов переучивали неверное движение, как ветераны погибали из-за привычки, когда-то спасавшей им жизнь, и как молниеносно двигались Полевые бойцы, мгновенно реагировали на опасность и применяли наработанные приемы. Тело было упрямым учеником; его можно было убедить только через боль, время и многочисленные повторения.

Корбина он помнил совсем другим мальчиком — тем, кто пугливо щурится при выпаде противника, а при столкновении клинков может закрыть глаза. Хорн годами учил мальчика хотя бы не закрывать глаза при ударе.

Теперь же промежуточные ступени и десятки часов словно исчезли. Корбин по-прежнему уступал Рейну: оставался болезненно слабым, быстро уставал, не обладал ни его скоростью, ни выносливостью, ни накопленным годами опытом. И всё же двигался так, будто родился на досках тренировочного зала.

Это перестало походить на обычное обучение. Он перенимал стойку Рейна, повторял его работу кистью, встречал финты, предугадывал продолжение и отвечал контрприемом, хотя никто не объяснял ему, как именно следует отвечать. Увиденное будто не запоминалось, а сразу переплавлялось в опыт, минуя часы повторений.

Стоило прищуриться и расфокусировать взгляд, и внутри обозначенного белой краской круга будто бы двигались два Рейна, техничных и быстрых.

— Повтори первый финт, но задержи перевод, — приказал он Рейну. — Затем начни так же, а закончи прямым ударом.

Первая изменённая атака прошла, и деревянный клинок ткнулся Корбину в бок. На второй попытке мальчик уже не поверил знакомому началу: сместился с линии, удержал гарду ближе к телу и заставил Рейна оборвать удар. По лицу Корбина расползлась довольная улыбка, слишком простодушная для человека, который только что проделал нечто невозможное. Хорн видел подобные улыбки у юнцов после первого удачного выпада. Обычно следом они получали по зубам и усваивали, что одна победа не делает их опытными бойцами.

Рейн начал нервничать. Сначала он недоверчиво хмурился после каждого отражённого удара, затем стал вкладывать в движения больше силы, хотя сам этого не замечал. На висках выступил пот, дыхание участилось, отточенные связки потеряли прежнюю лёгкость.

Хорн тренировал его с тех лет, когда деревянный меч был для мальчика длиннее руки, и знал все признаки его раздражения: чуть поднятый подбородок, излишне напряженные пальцы.

Корбин между тем улыбался. Похоже, он понимал, что продвинулся в тренировке, но не представлял, насколько. Он не прыгнул выше головы, он взлетел над всем этим городом.

Хорн обучал детей и взрослых, солдат и аристократов. Он видел классовые навыки, ускорявшие запоминание, знал мастеров с превосходной мышечной памятью и встречал людей, способных после одного показа точно повторить приём. Однако «повторить» не значило «понять». Обезьяна тоже может передразнить фехтовальщика. Даже опытный мастер, впервые столкнувшись с незнакомой школой, не превратит каждую полученную атаку в средство противодействия следующей. Такого просто не могло быть!

И всё же было. Происходило у него на глазах.

Он смотрел на Корбина и видел не болезненного ученика, внезапно взявшегося за ум, не способного мальчика и даже не молодого Тактика с необычной Меткой. В круге работал почти совершенный механизм: он принимал чужой способ боя, на ходу разбирал его на части, отбрасывал лишнее и осваивал полезное.

Хорн моргнул, но картина не исчезла. Деревянные клинки сталкивались, расходились и снова сходились, а Корбин с каждым обменом становился чуть лучшей версией себя. Ещё минуту назад он защищался от удара, а теперь уже использовал сам принцип этого удара против Рейна. Не копировал, как голем, дрессированная обезьяна или иная разумная тварь, а разбирал его на мельчайшие детали, понимал каждую и присваивал.

Так не учились.

Невозможно!

У старого вояки пересохло во рту. На обветренном лице впервые за много лет проступало выражение абсолютного потрясения. Хорн смотрел, как болезненный мальчишка, ещё недавно закрывавший глаза перед летящим мечом, шаг за шагом превращаетмя в СОПЕРНИКА ЕГО ПЛЕМЯННИКУ, которого он едва ли не с пеленок превращал в бойца, и внутри у него поднималось холодное, почти суеверное чувство, будто он видел бога во плоти.

Через двадцать минут тренировки руки у Корбина дрожали, дыхание вырывалось с хрипом и свистом, а после глубоких выпадов он возвращался в стойку через боль. Но его талант усталость не уменьшила.

Рейн сделал очередной выпад, ожидая уже знакомого ответа. Корбин начал именно так, как рассчитывал противник: сместил гарду, освободил линию и подготовил контратаку, которой пользовался в предыдущих обменах. Рейн перенёс вес, собираясь наказать его за предсказуемость, но в последний миг Корбин изменил продолжение. Новый приём не походил ни на одну из показанных сегодня техник: иной поворот кисти, слишком короткий шаг, непривычный угол клинка. По отдельности движения выглядели знакомыми, однако вместе складывались во что-то, чему Хорн его никогда не учил. Разгорячённый Рейн сам налетел грудью на деревянное остриё.

— Чистое касание я засчитал, — тихо объявил Хорн.

Рейн отступил, и на его лице не осталось ни тени прежней вины перед слабым противником. Теперь там были только растерянность и растущее непонимание.

Следующую связку начал уже Корбин, с собственного финта. Рейн узнал движение и приготовил тот самый ответ, которым пять минут назад наказал противника, однако продолжение опять изменилось: перехват кисти из одной техники, шаг под углом из другой, короткий толчок гардой, которого Хорн прежде не видел. Рейн едва удержал оружие и отшатнулся за мгновение до ответного удара.

Ещё через несколько минут Корбин перестал ждать новых приёмов. Он предлагал знакомое начало, вынуждал Рейна отвечать правильным и привычным для него способом, а следующую атаку строил уже на этой реакции. Так поступали старые мастера, изучившие противника и научившиеся выстраивать весь бой. Только старым мастерам для этого требовались годы, а Корбин ещё недавно зажмуривался перед летящим в него мечом. Теперь Рейн сражался не с ним, а с собственными движениями, разобранными и соединёнными в связки, которых он сам никогда не применял. И все попытки мальчишки вернуть контроль над боем приводили к разрыву дистанции — Корбин осторожно изучал его прием, а потом использовал против соперника.

Хорн скомандовал севшим голосом:

— Стоп!

Рейн отскочил и опустил клинок, Корбин же остался посреди круга. Руки у него дрожали от нагрузки, рубаха прилипла к спине, грудь тяжело поднималась, но взгляд оставался ясным.

— Рейн, иди выпей воды.

— Я могу продолжать, дядя Хорн!

— Я не спрашивал, можешь ли. Выйди.

Рейн нехотя направился к двери. Хорн подождал, пока парень покинет зал, затем подошёл к Корбину и понизил голос:

— Сколько раз за этот бой ты использовал способности класса?

— Четырежды. У меня осталось три единицы Фокуса. А почему вы спрашиваете?

По глазам мальчика было видно, что он уже понял смысл собственного вопроса. Корбин догадывался, что совершил нечто выдающееся, но всё ещё считал это удачной тренировкой, внезапным, но объяснимым скачком мастерства после долгих неудач.

— Молодец, — скупо похвалил Хорн. — И еще. Поговори с родителями, Корбин. Я считаю, тебе уже можно заниматься в лицейской группе на общих основаниях.

В общей группе тот быстро поймёт, насколько отличается от остальных. Ещё важнее, это увидят наставники и ученики: заметят первые неловкие попытки, постепенное ускорение и то, как чужие приёмы становятся его собственными. Необычный рост, происходящий перед десятками глаз, ещё можно объяснить талантом. Если же Корбин продолжит учиться за закрытыми дверями, а затем выйдет к людям готовым бойцом, придумать этому объяснение будет куда сложнее.

Интерлюдия

Последний ящик с приборами вынесли из комнаты Корбина, и медная петля на крышке коротко блеснула перед тем, как слуга закрыл дверь.

Касс ушёл недовольным: диагност не получил всех ответов и воспринимал незавершённое обследование почти как плевок в лицо.

Корбин отправился в тренировочный зал, показательно попрощавшись с родителями, и этот подчёркнуто спокойный уход тревожил Эдвина сильнее, чем если бы Корвин окончательно сорвался в истерику. Гнев можно переждать, погасить или направить на что-нибудь полезное. Холодная вежливость означала, что сын (ЕГО СЫН, что после прочтения бумаг Варрена не могло не радовать) обиделся всерьез, и сегодняшняя проверка еще аукнется.

Эдвин не сожалел о самом обследовании. Он отвечал за семью и дом, и не имел права отмахнуться от угрозы лишь потому, что ее озвучил безумец. Он видел настоящие бедствия, начавшиеся со слов: «Да этого не может быть». Но и Корбин был прав в проявлении своих чувств.

Он вернулся в кабинет и положил на стол заключение Касса рядом с другим документом, доставленным совсем недавно.

Листы этого документа были исписаны мелким почерком капитана городской стражи и не предназначались ни для судебного архива, ни для чужих глаз. Эдвин успел прочитать его дважды и уже потянулся к шнурку колокольчика, когда дверь открылась.

Мира вошла без стука, закрыла за собой створку и повернула ключ. Значит, разговор предстоял семейный, личный и не обещавший ему ничего хорошего. Мало того, что он еще не придумал, как помириться с Корбином, так еще и жена будет капать на мозги.

— Ну что, ты наконец убедился, что наш сын оказался нашим сыном?

Эдвин выдержал её взгляд с каменным спокойствием. Только вот спокоен он был лишь внешне, внутри все клокотало, чувства бурлили.

— Да, теперь я убеждён, — спокойно кивнул лорд. — Хотя да, я должен был предупредить его перед самой проверкой и объяснить, что именно мы собираемся проверять и почему.

Мира замолчала. Может, ждала, что Эдвин будет защищать очевидную ошибку только ради сохранения достоинства? Говорить: «есть только два мнения — мое и неправильное»?

— Ты должен был сначала поговорить с ним. Предупреждают о приезде портного или о переносе обеда. Корбин имел право участвовать в этом решении.

— Существовал шанс, что им все-таки управляет чужая сущность. Если бы так и было, спрашивать у неё разрешение на проверку было бы неразумно, знаешь ли.

— Именно так ты оправдал это перед собой?

— Да, именно так и оправдывал.

Мира разочарованно скривилась.

— Понятно… С этим мы разобрались. Но у меня есть другие темы для разговора. Отравление Корбина объясняет подмену лекарств, ложные диагнозы и записи Варрена, но никак не объясняет страницы, вырезанные из книг учёта. Эти книги хранились не в лечебной комнате. Варрен мог подделать назначение, однако он не мог годами менять сведения о закупках, не имея доступа к хозяйственному архиву. Корбин умный мальчик, но не слишком искушенный в интригах, он не заметил этой детали.

Эдвин кивнул. Старую тему они отложили по молчаливому согласию, но никакого «с этим разобрались» не существовало — Мира будет раз за разом возвращаться к вопросу, когда это будет ей выгодно.

— Я вижу два варианта: либо Варрен действовал в сговоре с человеком, имевшим доступ к нашим счетам, либо кто-то давно обнаружил махинации и прикрывал их, оставаясь в тени. Возможно, нужные сведения найдутся в его архиве, но я сильно удивлюсь, если Варрен добросовестно записал имя сообщника и приложил расписание тайных встреч. Думаю, стоило расспросить его до того, как передавать страже. Почему его не допросили с пристрастием в подвале его же дома? Ты решил, что городские стражники сами доберутся до истины и сообщат нам?

Эдвин развернул лежавший перед ним лист и подвинул к жене.

— Варрена уже допросил мой человек. Предатель — Гарет Холт, старший счетовод дома и хранитель хозяйственного архива.

На лице Миры ничего не изменилось, только пальцы медленно сжались на краю стола. Холт служил Даллосам семнадцать лет, составлял сводные ведомости, проверял счета поставщиков и каждую неделю докладывал Мире о расходах.

— Каким образом он связан с Варреном?

— Все заказы на лечебные составы проходили через его руки.

Мира перевела взгляд на бумаги, но читать отчет не стала.

— Если предатель известен, почему я все еще не узнала о его аресте?

— Потому что Холт не похож на человека, затеявшего это ради нескольких золотых монет, которые мог бы предложить ему Варрен. Он слишком осторожен, чтобы семнадцать лет безукоризненно служить дому, а затем рисковать местом ради просьбы лекаря. Варрен платил ему, но если Холт оступился семнадцать лет назад, что мешало ему делать это снова и снова и с другими людьми?

— Моя сестра, — произнесла Мира после короткой паузы.

— Да, я думаю, именно Холт передаёт ей сведения. Решения, которые обсуждались только в этом доме при слугах, слишком часто становились известны общественности через несколько дней. Я выяснил, что три письма Холта за последний месяц ушли через почтовую лавку, которой пользуется секретарь твоей сестры.

Мира отошла от стола и остановилась у окна. Внизу, за стеклом, двое слуг грузили футляр с диагностическим инструментом в карету.

— И ты собираешься держать в нашем доме предателя.

— Да, я собираюсь его оставить.

— Под одной крышей с детьми?

Эдвин дернул плечом.

— У Холта нет доступа ни к лекарствам, ни к личным комнатам. Ключи от архива заменили сегодня утром под предлогом ревизии, счета теперь дублирует человек Марсдена, а за самим Холтом следят даже ночью. Каждый его разговор записывают, каждое предназначенное ему деловое письмо вскрывают, читают и запечатывают так, чтобы он ничего не заметил. Я хочу увидеть всю гнилую сеть людей, связанных с Холтом. Пока он чувствует себя в безопасности, он ведёт нас дальше.

— Не думаешь, что было бы куда проще допросить его в подвале?

— Уверяю тебя, дорогая, этой участи он не минует.

Миру это не успокоило.

— Эдвин. Сначала ты без ведома Корбина устраиваешь проверку его разума, теперь я узнаю, что в доме оставили человека, который годами помогал травить нашего сына. Сколько ещё решений, касающихся нашей семьи, ты принял один?

Эдвин почувствовал, как раздражение поднимается раньше ответа. Он изолировал Варрена, поставил наблюдение за Холтом, нанял молчаливых и действительно независимых целителей, перекрыл утечку сведений и сохранил всё это в тайне. Разве этого не хватает, чтобы его труд ценили?

— Я не вмешиваюсь в то, как ты ведёшь дом и распоряжаешься слугами. Пожалуйста, позволь и мне спокойно делать то, в чём я разбираюсь.

Мира несколько мгновений смотрела на него с гневным непониманием.

— Предатель спит под нашей крышей, Эдвин! Не смей говорить мне, что это не моё дело!

Когда дверь закрылась, Эдвин убрал отчёт стражи в ящик стола, затем позвонил Марсдену и добавил, что Эдвин зайдёт к Корбину позднее… если сын согласится его принять.

Последние слова даже из его собственных уст прозвучали громоздкой шуткой. Просить разрешения войти в комнату собственного ребёнка было непривычно, но Эдвин решил, что этот шаг того стоит. Хотя вряд ли одного шага хватит, чтобы вернуть доверие сына.