Ночные страхи.

Октябрь 1996 года. Москва. Нижегородский район. Проезд Автомобилистов. Первый частный следственный изолятор имени монаха Бертольда Шварца (как хочу, так и называю).

Москва — город огромный. Пока мы ехали до места моего частного следственного изолятора, погода испортилась солнышко крылось за низкими тучами, а с востока подул ледяной ветер. Как будто погода протестовала против помещения Аркадия Семеновича Рыжова в камеру. Вероятно, его было нужно довести до какого ни будь красивого перелеска и, зачитав приговор народного суда, привлечь к высшей степени социальной ответственности?

Пока я предавался философским изысканиям о роли матери — Природы в деле оправления правосудия, Давид Левин, не имеющий никакой тяги к созерцательности и абстрактным наблюдениям, выволок из салона черной «Волги» своего пленника, с натянутым на голову, его же собственным плащом, и поволок того в сторону флигеля, призывно маша мне свободной рукой, мол, открывай «богадельню», не май месяц на улице.

— Задержанного обыскать, полностью… — со значением подчеркнул я, протянув товарищу вязаную шапочку с дырками для глаз: — И, чтобы он без штанов поприседал хорошенько, вдруг у него в анальном отверстии спрятан план распродажи всей Руси-матушки. Эти демократы — такие затейники.

Безликая фигура, с замотанной плащом головой задергалась, замычала, но Давид уже волок его, недрогнувшей рукой, дальше по темному коридору, а я, проводив их взглядом, задумался, не включить ли господина Рыжова в попечительский совет этого заведения? Может человек, совсем небедный, хоть телевизор в камеру купит, а то, больно, обстановка у нас казенщиной отдает — ни шторок на окошках, ни картин именитых абстракционистов на стенах мрачных коридоров.

Почти сразу из кабинета, куда уволокли нашего нового постояльца, стали доноситься крики — видимо Рыжов пытался препятствовать проведению полного личного обыска на общих основаниях, требуя к себе особого отношения, хотя это было А — бесполезно, Б — недемократично. А ведь, было дело, когда Аркадий Семенович Рыжов протестовал против номенклатурных привилегий.

Я же пошел в пищевой блок — пора было готовить завтра, ведь оба наличных узника требовали к себе душевной теплоты и неустанной заботы.

Через два часа я сходил за Рыжовым в помещение изолятора — маленькую кладовую, без окна, стараниями молдавских строителей, щедро накидавших на стены кладовой смесь известкового раствора и щебня с острыми гранями, отчего нахождение там человека превращалось в натуральную пытку — там было можно только стаять, стараясь не касаться влажных и колючих стен. Дышать там было тяжело по причине плохой вентиляции и запаха извести. В общем, самое подходящее местечко перед началом серьезного разговора.

— Присаживайтесь, Аркадий Семенович. — я указал на табуретку, напротив стола: — Есть будете? Вы уже поставлены на довольствие, поэтому на вас приготовили. Рекомендую — отличная каша, даже с маслом.

Судя по перекошенной физиономии Рыжова, мой кулинарный изыск ему не по нраву.

— Ну, как хотите. — я подтянул миску к себе: — А я поем, а то, с этими задержаниями, даже позавтракать некогда.

— Перестаньте жрать это! — Рыжова аж затрясло: — Я требую немедленной встречи с адвокатом, прокурором, с кем там мне встречаться положено, и немедленно. Это вопиющий произвол, и я буду жаловаться, так и знайте! Это вам с рук не сойдет!

— Ну, прокурор с вами встречаться пока отказывается, он поручил это мне. — я спокойно доел еще теплую «сечку» и отставил миску в сторону: — Вот, видите, следователь прокуратуры дал мне отдельное поручение, где, среди прочего, говориться, что необходимо установить местонахождение гражданина Аркадия Семеновича Рыжова, доставить его в отдел внутренних дел и отработать на причастность к ранее совершенным преступлений.

Я положил лист отдельного поручения перед задержанным, и Глава Администрации покойного Президента буквально впился в него глазами, чтобы отбросить от себя через пару минут:

— Какая чушь! Где я и где следователи военной прокуратуры! Я даже в армии не служил. Могли бы что получше придумать…

— Не торопитесь с столь категоричными суждениями, Аркадий Семенович. Военная прокуратура расследует дело о попытке военного переворота, в котором замешан ваш хороший знакомый, бывший командир гвардейской дивизии, а ныне покойный. — я назвал фамилию генерала: — Были же знакомы же с этим человеком? А после смерти генерала остались записи, очень интересные, и вы там многократно фигурируете. А преступления, в которых так или иначе, замешаны военнослужащие, всегда расследует военная прокуратура, а правосудие осуществляется военным трибуналом.

Тут-то лицо Рыжова приобрело серый оттенок, и он потребовал адвоката.

— Нет проблем. — податливо кивнул я: — Через десять минут адвокат будет у вас.

Адвокат встретил меня вопросом, что с его машиной, хотя, тот-же самый вопрос его интересовал и двадцать минут назад, и он получил уверенья. Что все в порядке, машина его, в отличии от своего хозяина, приносит пользу обществу.

— Если с моей ласточкой что-то случиться, я…

— Ой, да заткнись ты… — я поборол в себе желание захлопнуть дверь камеры: — Выходи, у тебя есть работа по специальности.

— Какая? — Перепугался адвокат: — Парашу за других я выносить не буду, я адвокат, вообще-то.

— Вот, адвокатом и поработаешь. Потом еще благодарен будешь за то, что я тебя сюда привез. Тут знаешь, какие у тебя клиенты жирные запланированы? Ты с ними выше своей головы подпрыгнешь.

Адвокат недоверчиво хмыкнул и вышел из своей камеры, сомкнув кисти за спиной, прошел в противоположный конец коридора и замер на пороге допросной, изумленно глядя на меня:

— Это что? Это кто? Это действительно, он?

— Давай, давай. — добродушно подтолкнул я его в спину: — Я же говорил, что ты мне еще спасибо скажешь. Заходи, а то твой клиент тебя уже заждался, ему срочно надо линию защиты выстраивать.

Подслушивать беседу адвоката и клиента я не стал, хотя, такая возможность технически была предусмотрена, так как, половина преступлений, совершенных Рыжовым по сто раз изложено в периодической печати, с достаточно серьезными и авторитетными разборами по полочкам. Я двадцать минут потрепался с парнями, смотревшими телевизор в просторном помещении «дежурки», после чего пошел к своим клиентам.

— Все обсудили? — без стука вошел я в помещение допросной.

— Еще нет. — адвокат, видимо забыв свой нынешний статус подозреваемого и задержанного, глянул на меня свысока.

— Ничего страшного, еще наговоритесь. — я согнал адвоката со стула за столом. Указав ему взглядом на вторую табуретку: — Сейчас допросим Аркадия Семеновича и потом я вам дам еще время.

— Я отказываюсь разговаривать с вами и требую…

— Ясно, допрос окончен. Все по камерам. — я встал и мотнул головой в сторону выхода.

— Вы же сказали, что мы сможем еще поговорить!

— Ну, вы отказываетесь со мной, я отказываюсь давать вам дополнительное время. Встреча с адвокатом была? Формальности соблюдены. Если надо еще встретится, пишите заявление в свободной форме, его рассмотрят в течении десяти календарных дней и вам будет дан ответ.

— Десяти дней⁈ — взвыл Рыжов: — Вы собираетесь держать меня здесь десять дней?

— Ну, вообще-то тридцать. Кстати, вот постановление о вашем задержании, распишитесь… — я подтолкнул в сторону Рыжова и адвоката лист постановления за моей подписью.

— Это что за АБВГДейка? — адвокат, сунувший свой нос в бумагу, ткнул пальцем в загадочную аббревиатуру, за которой я скрыл свой сомнительный статус.

— Вам это знать не положено, спецподразделение. — поджал я губы.

— То есть менты вы ряженные? — догадался Рыжов, правда, из его последующей фразы я понял, что нет, не догадался.

— ФСБ? ГРУ? ФСО? — перечислял Рыжов, внимательно вглядываясь мне в глаза.

— Космическая разведка, епта! — отрезал я и ткнул пальцем в место, где была необходима его подпись.

— То есть, вы меня задерживаете за то, что я отказался с вами разговаривать? — уточнил настырный Глава Администрации.

— В том числе и за это. — подтвердил я.

— Ну ты, Пашаев, в натуре. — Рыжов злобно ударил своего адвоката в плечо:

— С твоими советами лет на двадцать сядешь.

— А я знал? — обиженно поджал губы адвокат: — Ну какой из него ФСБшник? Бандит и бандит, с виду, или мент, что одно и тоже.

— Граждане, или подписываем, или я вызываю понятых, и мы составляем акт, что вы от подписи, как и от сотрудничества отказались.

— Мы ничего подписывать не будем. — гордо заявил адвокат.

— Да, за ради Бога. Время есть, через пару дней сами попроситесь на допрос.

Через минуту я запихнул обоих узников в камеру Рыжова, после чего отправился на технический этаж. Я же рассказывал, что есть у меня технические возможности для того, чтобы послушать разговор адвоката и клиента? Такая же возможность была и в камерах — через вентиляцию в несколько помещений были спущены обычные микрофоны, перепаянные к удлиненному проводу. Мне осталось только воткнуть нужный штекер в разъем магнитофона и включить запись, после чего огромные бобины с магнитофонной лентой, установленные на магнитофон высшего класса «Маяк» солидно закрутились со минимальной скоростью четыре и семьдесят шесть сотых сантиметра в секунду, фиксируя звуки, раздающиеся в камере. Магнитофон я купил на «Горбушке», за смешные деньги. Теперь эти монстроузные катушечники, весом более, чем двадцать килограмм, бывшие еще совсем недавно несбыточной мечтой каждого пацана Советского Союза, превратились в никому, кроме единичных ценителей, ненужные и устаревшие устройства — прогресс и открытые границы выплескивали каждый год, на рынок, очередные новинки.

Сначала узники тихо шептались, пытаясь понять, зачем их заперли в тесной камере вдвоем. Адвокат высказал версию, что скоро к ним посадят «наседку», который будет слушать их разговоры, на что Рыжов резонно заметил, что «шконок» в камере всего две и появление в помещении третьего заключенного будет перебором даже для такого тупого типа, как я.

На решетку вентиляции, у которой лежал микрофон, они внимания не обращали, время шло, наседка не появлялся, и мужчинам стало скучно. Голоса стали громче, разговоры откровеннее. Видимо, сокамерники почувствовали родственность натур, так как Рыжов с интересом расспрашивал адвоката о его «удачных» приобретениях на ниве скупки недвижимости, а юрист, польщенный вниманием «большого» человека, просто не закрывал рта. Перерыв произошел только во время обеда, в ходе которого господа поковыряли ложками в мисках с слипшейся в один комок «сечкой», отпили по глотку бледного «чая» из грузинской заварки и продолжили свои воровские университеты до самого отбоя.

За адвокатом пришли ночью. Левин и Брагин, в черных рабочих комбинезонах и шерстяных шапочках, надвинутых на лица, так что в дырках белели только белки глаз и зубы, вывели юриста и повели по коридору к выходу, а стоило им вывести адвоката на улицу, я выстрелил из «макарова» в узком коридоре флигеля В замкнутом пространстве хлопок выстрела был оглушительным. Адвокат, которого вели к соседнему зданию, услышав звук выстрела, испуганно вжал голову в плечи и почти побежал, стараясь подальше уйти от страшного и темного корпуса. Из камеры, где остался Рыжов, почти до самого утра раздавалось невнятное бормотание.

Утром, еще до завтрака я открыл камеру, где содержался Глава Администрации и пригласил узника на выход. Выглядел Аркадий Степанович откровенно плохо — кожа серая, глаза красные, с полопавшимися сосудами. Камеру Рыжов покидал с явной неохотой, а заметив бурые брызги на беленой известкой стене (лично вчера бросил на стену кусок говяжьей печени, который утром скормил прибившейся к автобазе дворняге), замер на месте, так, что пришлось подталкивать задержанного в сторону допросной.

Сегодня разговор с Главой Администрации был более откровенным… Да что я говорю? Допрос был совсем откровенный. Напуганный исчезновением адвоката, выстрелом в ночи и кровавыми брызгами на фоне свежей дырки от пули, Рыжов рассказал мне все. Под запись одного из лучших советских магнитофонов, один из отцов — вдохновителей разбазаривания общенародной собственности, подробно вещал о схеме залоговой приватизации — как делили предприятия, кто в министерстве финансов и прочих заинтересованных государственных структурах создавал этой афере режим наибольшего благоприятствования, и сколько и чего, из числа вовлеченных в процесс чиновников, кто получил, в какой форме и через кого. У Главы Администрации оказалась великолепная память и сегодня этот господин старался быть максимально полезным следствию. Вот только отношений с военными Рыжов категорически отрицал, с каким бы подходом я к нему не подступал.

Лишь в конце многочасового допроса Рыжов осмелился спросить, когда у него снова будет беседа с его адвокатом.

— Скорее всего, никогда, Аркадий Степанович. — ответил я, собирая бумаги и снимая бобину с лентой с магнитофона: — Наверное, у вас будет замена защитника. Так бывает, редко, но бывает.

Упаковав документы и коробку с пленкой, я отвел Аркадия Степановича в камеру, чему, как мне показалось, он был весьма рад, после чего я начал собираться в дорогу — сегодня еще предстояла куча дел.

Москва. Пресненский район. Шелепихинская набережная.

Как я попал в квартиру адвоката? Легко не было, но я это сделал.

Сначала все было легко — свой адрес места проживания юрист назвал при заполнении бланка допроса, в котором он собственноручно вывел, что на мои вопросы отвечать отказывается, а ключи у главаря банды коричневых риэлторов были изъяты при поступлении в изолятор временного содержания имени монаха Бертольда Шварца, которыми я незаконно воспользовался. А вот потом начались трудности. Я, как человек неместный, из числа «понаехавших», и на месте ориентирующийся слабо, почему-то решил, что набережная, на котором изволил иметь жилую площадь юрист — оборотень, названа в честь видного государственного деятеля давно ушедшей эпохи Александра Шелепина, но вредные москвичи на мои вопросы, где улица имени героя, отвечать отказывались и разбегались, злорадно ухмыляясь. И когда я уже отчаялся, решив, что невнимательно переписал адрес с протокола, не разобравшись в собственном подчерке, я случайно заметил, что невзрачная пятиэтажная «панелька» поры хрущёвской оттепели имеет табличку с нужными мне цифрами. Лишь дважды прочитав название набережной, я понял, что к местной топонимике имеет отношение какой-то Шелепихин. а член антипартийной группы Шелепин тут вообще не причем.

В квартиру юриста я попал весьма легко — из записанного разговора с Рыжовым я знал, что мужчина является убежденным холостяком, и даже «ночных бабочек» в свою квартиру не возит, удовлетворяя свои естественные потребности в очередной, «отжатой» у пожилых москвичей, квартире.

Стандартная «двушка» хрущевской поры имела хороший ремонт, зато вид с балкона седьмого этажа на Москву — реку отрывался просто прекрасный и мне тут — же захотелось отобрать эту жилую площадь у главаря банды. Ладно, наверное, это будет очень сложно, да и. как поется в песне — «Раньше думай о Родине, а потом о себе».

Как юрист мой противник давал мне сто очков вперед, во всяком случае, в вопросе порядка документооборота. Все документы на приобретенные им квартиры были аккуратно разложены в шкафу, в картонных папках, каждый объект недвижимости отдельно, в папках имелись описи содержащихся документов. Просто снимаю перед моим узником шляпу и… одновременно смеюсь. Вот честное слово, лучше бы человек потратил сумму, эквивалентную ста долларам и потратился на покупку сейфа. Хоть документы на его основные вложения остались бы целыми. Нет, я не рвал и не сжигал папки с документами, я же не варвар, в конце концов. Я просто вынимал из каждой папки по два листа — ту самую опись в начале списка и ещё расписку в получении денежных средств покупателями от юриста, а вот эти бумажки я сжег в ближайшей урне двора дома, о чем имел неприятный, но короткий разговор с местным дворником. Больше я во вражеской квартире ничего не портил, не крушил и не ломал, лишь послушал сообщения автоответчика — судя по грубым мужским голосам, доносящимся из динамика телефона, члены банды потеряли своего шефа, а еще хотели денег за последнюю проведенную работу.

В прекрасном настроении я покидал двор своего узника, думая, смакую план, как я разом лишу его всех приобретений, когда у меня зазвонил телефон. Судя по звенящему голосу Председателя Верховного Совета, что-то случилось. Встречу мне назначили возле моего дома, в Пресненском парке, попросив быть максимально быстро.