44

Бонусная глава

Мак

Гриз нашел меня в гараже, когда я ругался на ржавый болт на внедорожнике.

— Что с тобой сделал этот болт? — спросил он, приподняв бровь и прислонившись к стене.

Я стиснул зубы и снова навалился всем весом на динамометрический ключ. Он молча наблюдал за мной, но, как обычно, его мысли громко звучали в моей голове.

Ему лучше сказать ей, пока она не увязла слишком глубоко с Ли. Черт, этот болт действительно застрял. Сколько времени пройдет, прежде чем он попросит паяльную лампу? Если я брошу в него это, поймает ли он это?

Я мысленно закатил глаза и, протянув руку, поймал яблоко, не глядя. Любимой частью моей новой способности Гриза к чтению мыслей было бросать в меня всякую дрянь без предупреждения, чтобы посмотреть, смогу ли я ее поймать.

— Отличный улов, — ухмыльнулся Гриз.

Я перестал возиться с засовом и сел, швырнув яблоко обратно в него.

— Ты хочешь что-то сказать?

— Я, наверное, уже говорил это, не так ли?

Я сверкнул глазами, но поправлять его не стал. Я уже слышал это в его голове.

— Она счастлива, — пробормотал я. — Я ничего не порчу.

— А как насчет тебя? — спросил Гриз.

Я вытер руки тряпкой и прикинулся дурачком.

— А как же я?

— Разве ты не заслуживаешь счастья?

Я взглянул на него и улыбнулся широкой, зубастой, совершенно фальшивой улыбкой.

— Это так чертовски жутко, чувак.

— Ты когда-нибудь раньше видел, как ее глаза светятся золотом? — Поднимаясь на ноги, я сменил тему.

— Золотом? — Гриз поднял брови. — Только когда она исцелила меня и Джакса у сторожевой башни. Мельком увидела их как раз перед тем, как превратиться в живой солнечный луч.

Я задумчиво промычал и прошел мимо него, чтобы убрать гаечный ключ.

— Как так?

Я чувствовал, как он сверлит меня взглядом, и слышал все предположения, проносящиеся в его голове — каждое нелепее предыдущего. Я оперся бедром о верстак и приподнял бровь.

— Нет, я не пытаюсь неловко спросить, влюблена ли она в тебя втайне, — фыркнул я, но не смог сдержать улыбку, растянувшую мои губы.

— Послушай, если ты мне ничего не скажешь, я буду строить предположения, — ухмыльнулся он в ответ. — И она втайне влюблена в меня, так что удачи тебе, ублюдок.

Я закатил глаза.

— Я бы предпочел, чтобы она была влюблена в тебя, а не в этого гребаного Ли.

— Как ты думаешь, Вольф знает?

У меня вырвался смешок.

— Нет. Он точно не знает.

— Как, черт возьми, он не знает?

Это был хороший вопрос. Вся моя команда поняла это без моих слов. Это действительно было несложно. Вольф был чертовски проницателен, поэтому то, как он не заметил, что щеки Эмбер порозовели, когда Ли что-то прошептал ей на ухо, или то, что Ли был приклеен к ней, или то, как их глаза, казалось, всегда находили друг друга через всю комнату, было выше моего понимания.

Я пожал плечами.

— Похоже, у каждого есть слепое пятно, — пробормотал Гриз.

— Мак? — Снаружи донесся крик Рэйвен, и в нем был намек на срочность, который заставил меня немедленно направиться к двери.

— Что? — спросил я, выходя на улицу и осматриваясь в поисках любых признаков угрозы.

— Эм нужна помощь в лечебнице! — сообщила Рэйвен срывающимся голосом.

Я не стал ждать; я бросился бежать. Я прокрутил мысли поблизости, пытаясь выяснить, кто был с ней и почему ей нужна помощь, но ничего не нашел. Лечебница, наконец, показалась в поле зрения, и мой желудок сжался, когда я понял, что команды Вольфа снаружи не было. Где, черт возьми, они были? Я ворвался в лечебницу, напугав Роу и Эппл, где они лежали на полу и рисовали углем на какой-то бумаге.

— Что случилось? — Эппл потребовала, садясь. Роу скопировал ее — широко раскрыл глаза, как блюдца.

— Ничего, все в порядке. Все в порядке. Где Эм? Ничего необычного.

— В нашей комнате, — робко ответил Роу.

— Вы, дети, оставайтесь здесь, хорошо? Все в порядке. — Я попытался дружелюбно улыбнуться, но они оба нахмурились, глядя на меня.

Я вошел в пристройку, подошел к ее двери и тихонько постучал в нее.

— Войдите, — позвала она изнутри, и один только звук ее голоса немного ослабил мое напряжение.

Я толкнул дверь и вошел в ее комнату только для того, чтобы застыть на пороге, слова, которые я собирался сказать, застряли у меня в горле.

Эмбер стояла ко мне спиной — своей голой, незащищенной спиной. Мои глаза проследили за изгибом ее позвоночника и наметили обнаженную, покрытую шрамами кожу, которую она так старательно пыталась скрыть. Шрамы были не просто линиями — они ползли по ее веснушчатой коже, как бесплодные, искривленные ветви. Я видел ее спину окровавленной и изодранной в клочья, но почему-то это было еще хуже. Кровоточащая рана была временной — эти отметины были вырезаны на ней с жестоким постоянством — и они должны были быть моими.

Ее волосы ниспадали по спине влажными непослушными волнами, как будто она только что приняла ванну. Джинсы, которые она носила, были слишком велики для ее хрупкой фигуры и туго перетянуты ремнем вокруг талии. Ее ребра выступали, как памятники голоду, который ей пришлось познать так близко. Глядя на нее, можно было легко ошибочно принять ее за хрупкую, но она была крепкой — крепче всех, кого я когда-либо встречал. Нельзя выжить в этом мире, будучи мягким, а она умела выживать.

— Прости, Рэйвен, я знаю, что ты… — Говоря это, она повернулась, прижимая полотенце к обнаженной груди, и как только наши взгляды встретились, она застыла, как вкопанная. Ее глаза расширились, в них мелькнула паника.

— Эй, извини, я должен был заявить о себе. — Я старался, чтобы мой голос звучал ровно, пока я выдерживал ее взгляд. — Рэйвен сказала, тебе нужна помощь?

— О. — Ее голос был взволнованным и неуверенным. — Эм, извини… Я просто подумала… Рэйвен собиралась… Я увидела ее и спросила…

Я практически видел, как она пытается взять себя в руки. Ее щеки окрасились в ярко-розовый цвет, и я поборол улыбку, которая растянула мои губы. Ее румянец каждый раз выводил меня из себя.

— Эм, все в порядке. — я смягчил голос. — С чем тебе нужна была помощь? Со спиной?

— Ты не обязан…

— Эмбер, — перебил я ее низким и твердым голосом. Я прошел дальше в ее комнату, осторожно закрыв за собой дверь. Я подождал, пока она встретится со мной взглядом, чтобы продолжить. — Меня бы здесь не было, если бы я не был готов и не желал помочь.

Она прикусила нижнюю губу.

— Если ты хочешь кого-то другого, это нормально, — сказал я в ее голове. — Но я более чем готов.

Я практически услышал, как Гриз фыркнул от удовольствия.

— Ты уверен? — спросила она.

— Я уверен. У тебя болит спина?

Она выдохнула, и ее плечи слегка опустились.

— Да.

Я взглянул за ее спину на бутылочку масла на ее туалетном столике.

— Это все? — Я указал на бутылку, и она кивнула. Я подошел и схватил ее, заметив лепестки оранжевого цветка, плавающие в прозрачном масле.

— Календула? — спросил я, поднимая банку, когда подошла.

Ее прекрасные глаза расширились.

— Да. — Она сделала паузу. — Откуда ты знаешь?

— Прошлой весной ты приготовила целую тонну таких штучек. Как мне не знать?

Она уставилась на меня, слегка нахмурив брови, как будто пыталась что-то понять.

— Хорошо, скажи мне, что делать, — добавил я, когда она ничего не ответила.

Она проинструктировала меня, как наносить масло, прижимая полотенце к груди и слегка запинаясь при словах. Мое сердце разбилось, когда я увидел, как она собралась с духом, прежде чем повернуться и показать свою покрытую шрамами спину, словно готовясь к моей реакции. Мерцающая стена твердой золотой силы скрыла от меня ее мысли. Я ненавидел то, что она научилась блокировать меня так быстро; я ненавидел то, что она чувствовала необходимость в этом.

Я осторожно собрал ее густые волосы и перекинул их через плечо, и ее легкое прерывистое дыхание чуть не поставило меня на колени. Масло растеклось, блестя, и я разогрел его в руках, прежде чем нежно прикоснуться к ее коже. Она слегка вздрогнула, отчего у меня скрутило живот, но я не остановился. Я медленно втирал масло в кожу, мои движения были обдуманными, желая, чтобы она знала, что в ней нет ни единой вещи, которая отталкивала бы меня, ни одного дюйма, который не вызывал бы моего уважения. Она опустила голову, пряча лицо за волосами, и мне захотелось сказать ей, заставить понять, что ее шрамы не сделали ее меньше — они сделали ее больше.

Медленно ее мышцы расслабились под моими пальцами. Я надавил чуть сильнее, пытаясь стереть боль большими пальцами. Я хотел бы взять на себя все это — всю боль, все обиды, все годы, которые она провела, будучи разрубленной на все меньшие и меньшие кусочки. Она сказала мне, что сломлена, но тот факт, что она была здесь, с этой картой насилия, покрывающей ее кожу, и с таким количеством доброты и заботы в ее сердце, означал, что она была чертовски несокрушима.

Богиня, переделанная кусочек за кусочком, шрам за шрамом, во что-то до боли красивое.

— Нормально себя чувствуешь? — спросил я, и даже в моей голове мой голос прозвучал немного хрипло.

— Да. — Ее голос был мягким — одно слово было наполнено эмоциями.

Ее мышцы были твердыми там, где им следовало быть гладкими, как будто они пытались защитить себя от новых повреждений. Под грубыми шрамами я чувствовал, как напрягаются мышцы, удерживая вместе то, что было разорвано на части. Хуже всего было на нижней части спины, где разошлись швы, оставив неровную линию. Кнут впился в нее так глубоко, поскольку у нее было мало жира или мышц, которые могли бы защитить ее, и то, как ее плоть срослась, было больше похоже на выживание, чем на исцеление.

Воспоминание нахлынуло на меня — я проталкиваюсь сквозь толпу и вижу, как она болтается со скованными руками на столбе для порки, ее спина превратилась в разорванное кровавое месиво. Трей поднял ее, изо всех сил стараясь не задеть раны у нее на спине, пока я снимал наручники с ее рук. Я вспомнил, как дрожали мои руки, когда я пытался расстегнуть наручники, и как голос Трея дрожал от страха, когда он умолял ее открыть глаза. Я вспомнил, как сел рядом со столом, где она лежала без сознания, и взял ее безвольную руку, мой большой палец нежно провел по рубцам на ее запястьях от наручников. Я вспомнил, как хотел всадить Мадам пулю в голову за то, что она сделала. Я, черт возьми, должен был это сделать. Вместо этого я выместил свою ярость на Зипе после того, как Трей рассказал мне, как этот засранец ударил Эмбер достаточно сильно, чтобы вырубить ее.

Мои руки последовали за напрягшимися мышцами, и под моими пальцами они стали свободными и податливыми. Я хотел наклониться и поцеловать ее в шею сзади и запустить руки в ее густые волосы. Я хотел поглотить ее, ощутить все ее вздохи и услышать, как она выдыхает мое имя. Я хотел исследовать все ее тело своими руками, своим ртом…

Я слегка пошевелился, пытаясь незаметно приспособиться. Светить стояком было мудацким поступком, и я хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности, обращаясь ко мне за помощью в чем угодно.

Я не хотел останавливаться, но у меня заканчивалось масло для втирания. Я неохотно опустил руки.

— От этого становится лучше или…

Она повернулась ко мне лицом, и ее глаза были полны слез.

— Что случилось? Я причинил тебе боль? — требовательно спросил я, моя кровь внезапно похолодела.

— Нет! — быстро сказала она. — Это было… действительно мило. И…Я просто… — По щекам потекли слезы, и она практически зарычала от разочарования. — Мне чертовски надоело плакать.

Я попытался скрыть улыбку.

— Ничего страшного, если ты плачешь.

— Я не хочу этого, — пробормотала она.

Мои руки двигались сами по себе, находя путь к ее лицу. Ее мягкая кожа под моими грубыми руками вызвала тихую боль в моей груди. Я продолжал ловить себя на том, что нахожусь здесь, нежно баюкая ее щеки, хотя знал, что не должен. Что-то было в том, что ее лицо так идеально лежало в моих руках, как будто оно было создано специально для меня. Это становилось привычкой или, возможно, пристрастием — держать ее вот так и чувствовать, как ее пульс наполняется жизнью под моими пальцами, а моя магия вырывается на поверхность, как будто она узнала ее. Мне казалось, что я держу в руках проклятую упавшую звезду.

Ее изумрудные глаза всегда расширялись, эмоции вспыхивали в них подобно молнии — появлялись и исчезали прежде, чем я успевал хорошенько разглядеть. Она не отстранилась и не заговорила, как будто ждала, что я что-то скажу — и, боги, я хотел этого. Я хотел сказать ей, какая она потрясающая, что она была всем, чего я не заслуживал, и всем, чего я хотел. Я хотел сказать ей, что обнимать ее вот так — все равно что сохранять последнюю частичку тепла в холодном, жестоком мире. Я хотел сказать ей, что в эти моменты мне казалось, что я краду что-то священное, но это было преступление, которое я совершал снова и снова только для того, чтобы почувствовать изгиб ее щеки на своей ладони.

Вместо этого я спросил:

— Где твой брат?

Она моргнула.

— Он обсуждает что-то со своей командой. Почему спрашиваешь?

— Здесь никого не было, кто охранял бы лечебницу.

— Рэйвен была здесь, — ответила она, ее брови сошлись на переносице, а в глазах зажегся знакомый упрямый огонек.

У меня была чертовски хорошая идея, почему Рэйвен поменялась со мной местами. Как будто Гриза в роли свахи было недостаточно.

— Ну, думаю, теперь ты застряла со мной, — вздохнул я, качая головой и преувеличенно хмурясь.

— Фу, — игриво простонала она.

— Из-за чего были слезы? — Я спросил мягче.

Уязвимость в ее глазах, казалось, застыла, колеблясь между тем, впустить меня или отступить за эту стену. Я отреагировал инстинктивно, нежно проведя большими пальцами по ее щекам.

— Не отгораживайся от меня, Эм, — пробормотал я.

Ее зрачки расширились, когда я провел большими пальцами по ее коже.

— Я не знаю, как это объяснить, — прошептала она.

— А так было бы легче? — спросил я у нее в голове.

— Может быть? — Она нахмурилась. — Я просто… почувствовала… связь. С тобой. Я почувствовала твои эмоции по поводу… шрамов.

Я изо всех сил старался не реагировать, но мое сердце заколотилось в груди.

— Это было хорошо или плохо?

— Хорошо. — Ее голос дрогнул.

Слова вертелись у меня на кончике языка, внезапно отчаянно желая слететь с губ, но громкий стук в дверь заставил вздрогнуть нас обоих. Я опустил руки и сделал шаг назад, и вот так чары были разрушены.

— Эм? — позвала Эппл. — Мы можем достать еще бумаги?

Я вышел помочь детям, дав ей немного уединения, чтобы закончить одеваться. Она появилась через несколько минут, и остаток вечера прошел буднично — даже по-домашнему. Вольф и его команда вернулись вскоре после захода солнца, и я обменялся с ними любезностями, делая вид, что не замечаю, как рука Ли задержалась на пояснице Эмбер.

Когда я вышел на улицу, прохладный вечерний воздух ничуть не облегчил тяжесть всего, что я не сказал. Внутри лечебницы я услышал ее смех, звук, подобный солнечному свету, пробивающемуся сквозь облака, и мои ноги остановились. Я задержался на маленьком шатком крыльце, слушая этот прекрасный звук и вспоминая тишину тех первых нескольких месяцев. Я так чертовски старался ненавидеть ее, но ее пустой взгляд преследовал меня. Моменты, когда она пробуждалась к жизни и боролась со мной, ее глаза сверкали вызовом и яростью, были для меня облегчением. Я предпочитал ее такой — в те моменты, когда она казалась живой, даже если это подпитывалось яростью на меня.

Я мог бы вынести тяжесть этих невысказанных слов, если бы это означало, что она была счастлива. На данный момент было бы достаточно любить ее молча — в промежутках между словами.