Пролог

Вольф пошевелился, его пальцы крепче сжали ружье, и он старался двигаться медленно и бесшумно, хотя вокруг не было добычи, которую можно было бы напугать. Его последние несколько охотничьих вылазок были такими же. Ему нужно было уехать по крайней мере на два-три дня пути, но совет не одобрил бы этого. Дозорные заметили вдалеке рейдеров, и рисковать не стоило. Совет полагал, что у них достаточно провизии, чтобы продержаться до тех пор, пока рейдеры не уйдут дальше, но запасы продовольствия подходили к концу. Он представил свои расчёты совету, но, как обычно, они улыбнулись и отмахнулись — даже папа.

Вольф стиснул зубы. Ему было всего восемнадцать, и он не понимал, почему никто другой в Карте не осознает, насколько они уязвимы. Да, стена защищала их — до сих пор — и да, рейдеры соблюдали договор до тех пор, пока совет платил взятку, которую они требовали — до сих пор. Было бы глупо ожидать, что так будет длиться вечно.

Или, как, вероятно, сказала бы Эмбер, это тупо до невозможности.

Вольф усмехнулся про себя. Он всегда делал ей выговор за ругань, но удержаться от смеха было трудно. Она была такой крошечной и милой, а когда злилась, то походила на разъяренного котенка. Но его улыбка погасла, когда он вспомнил, как уходил из дома тем утром. Прошлой ночью папа даже не пришел домой поспать, что заставило Вольфа изо всех сил стараться все сделать перед тем, как отправиться на охоту. Дюн должен был пойти с ним на охоту, но тем утром он отказался, проявив необычное неповиновение. Конечно, Эм ухватилась за это и не желала отпускать эту тему, настаивая на том, что они с Дюном могли бы поменяться делами на день. Он вышел из себя и накричал, а она разразилась яростными слезами и исчезла, чтобы где-нибудь надуться. Он сомневался, что ремонт будет закончен, когда он вернется домой.

Его грудь сжалась знакомым образом. От этого все его внутренности словно задрожали. Он надеялся, что она, по крайней мере, держится вне поля зрения и не делает ничего неприличного, например, купается в общественном фонтане… снова. Прошло два дня с тех пор, как к нему нанесли тот судьбоносный визит из Министерства, и он был в ужасе от того, что его нового внимания к правилам недостаточно, чтобы обуздать ее дикое поведение. Он поморщился, в сотый раз прокручивая в голове этот разговор.

— Приветствую тебя, Вольф.

Вольф неподвижно стоял в дверном проеме, уставившись на старика, стоявшего на пороге. Арбитр Илай был привычным зрелищем в их сообществе, но визит на дом означал, что что-то было не так — достаточно не так, чтобы послать арбитра вместо инквизитора. Ужас пополз вверх по его позвоночнику и заморозил язык.

— Могу я войти? — спросил арбитр Илай, любезно улыбаясь.

Вольф молча кивнул, отступая в сторону и жестом приглашая Арбитра войти. Он провел его в небольшую гостиную и прочистил горло.

— Вам что-нибудь принести? — хрипло спросил он.

— Нет, спасибо, — ответил арбитр Илай.

Вольф опустился в кресло напротив своего гостя и поджал дрожащие руки под ноги. У арбитра Илая было доброе лицо, изборожденное морщинами, а волосы были респектабельно седыми. У него была традиционная длинная борода арбитра Министерства, аккуратно подстриженная до кончика на груди. Его мантия была выкрашена в нежно-коричневый цвет, самый приглушенный из всех официальных одеяний. Предполагалось, что он будет успокаивающим и дружелюбным, в отличие от багрово- красного цвета высших юстициариев, торжественного темно-синего цвета инквизиторов или сурового черного цвета стражей порядка.

— Я здесь, чтобы поговорить о твоей сестре Эмбер, — сказал арбитр Илай.

Вольф ожидал этого, но услышать это вслух все равно заставило его сердце забиться быстрее. Министерство обнаружило их подготовку?

— Что она натворила на этот раз? — спросил он срывающимся голосом.

— Я здесь не для того, чтобы обсуждать какое-то конкретное правонарушение, а для того, чтобы взглянуть на проблему в целом. Хотя Эмбер не нарушала никаких законов, ее поведение демонстрирует своевольный дух. Возможно, на данный момент она нарушила только правила приличия, но я боюсь, что если ее поведение не обуздать, оно будет только усугубляться.

— Твоей сестре идет десятый год; скоро она станет женщиной, и как женщина, она не способна управлять собой в соответствии с нашим праведным путем. Ее роль состоит в том, чтобы подчиняться и служить — руководствоваться мудростью и авторитетом окружающих ее мужчин. Позволяя ей действовать по любому ее капризу и желанию, какими бы незначительными они ни были, мы создаем опасный прецедент.

— Ты должен понять, Вольф. Если ты позволишь своевольному духу Эмбер разрастись, это испортит саму ее душу, и она будет потеряна навсегда. — Кустистые седые брови старика сошлись на переносице, когда он наклонился вперед, положив руку на колено Вольфа и понизив голос. — Положение твоего отца в совете позволяет тебе некоторую свободу действий, но есть пределы. Ее неповиновение — это не просто недостаток, но и угроза моральным устоям всего нашего сообщества.

Вольф сидел так неподвижно, что казалось, все его мышцы превратились в камень. Его разум лихорадочно работал, но изо рта не выходило ни слова. В комнате было слишком жарко, и его руки онемели.

Арбитр Илай сочувственно улыбнулся.

— Я понимаю, сынок. Ты в трудном положении. Жаль, что твой отец не прислушался к нашему совету и взял другую жену, чтобы заботиться о твоих братьях и сестрах. Это несправедливое бремя для молодого человека, но теперь ты мужчина, и это твоя обязанность — направлять и защищать свою семью.

Пот струился у него по спине, и он с трудом сглотнул. Арбитр Илай ждал, явно ожидая, что он заговорит, но по-прежнему никаких слов не последовало.

— Это последнее предупреждение, которое я могу сделать, — продолжил арбитр Илай после нескольких секунд молчания. — Помни, сердце женщины более всего лживо и легко поддается нашептываниям мира. Ты должен оградить ее от этого влияния и превратить в сосуд добродетели и послушания. Если твоя сестра будет упорствовать в своем поведении, будут последствия — публичный выговор или что похуже. Я ясно выражаюсь?

Вольфу удалось кивнуть, и арбитр Илай встал, снова улыбаясь.

— Ты настоящее благословение для нас, Вольф. Наш Бог не возлагает на нас бремя, которое мы не можем вынести. Он избрал тебя, чтобы ты был столпом веры в своей семье и в своем сообществе.

Вольф продолжал кивать, а арбитр Илай продолжал улыбаться, пока они направлялись к двери. Однако прежде чем он успел открыть дверь, арбитр Илай поймал его за руку и настойчиво сжал.

— Как ты знаешь, наш долг — вмешаться, когда на карту поставлено благополучие любого ребенка. Мы никогда не хотели разлучать семью, но духовное и моральное благополучие нашего сообщества всегда должно быть на первом месте. — Хватка старика усилилась, предупреждение было явным, несмотря на улыбку и мягкий тон. — В твоих силах позаботиться о том, чтобы Эмбер оставалась под твоей опекой, Вольф. Я верю, что ты поступишь правильно.

Вольф содрогнулся при воспоминании, и тяжесть ответственности вдавила его в горячий песок. Горе и гнев нахлынули, борясь с его самоконтролем. Почему он был избран для того, чтобы выдержать эти испытания? Почему Бог не спас жизнь его матери, когда он умолял на руках и коленях? Зачем вообще терпеть испытания, если у Бога была сила…

Он заставил себя остановить бешено вращающиеся мысли, сделав несколько глубоких вдохов. Он должен быть сильным. Он не мог впасть в страх и сомнения, только не тогда, когда его маленькие братья и сестры висели на волоске.

Заходящее солнце привлекло его внимание, и сердце упало. Ему нужно было домой. Если бы он добрался туда раньше Папы, возможно, ему удалось бы уговорить Эм заняться домашними делами и выяснить, что, черт возьми, происходит с Дюном.

Неприятный укол пронзил его внутренности. Обычно с Дюном было легко. Он никогда не видел своего брата таким своевольным — так похожим на Эм. Может быть, это влияние Эм? Они вдвоем проводили все время вместе. Дюн ненавидел охоту, но понимал, что это необходимая часть жизни, и никогда раньше прямо не отказывался идти. На мгновение Вольф подумал, не попросить ли папу помочь им двоим, прежде чем тяжело вздохнул. Нет, папа просто кричал, что только доводило Дюна до слез, а Эм — до бешенства.

Вольф собрал свое ружье, закинул его за спину и вышел из каменоломни. Солнце начало садиться, заливая всю пустыню прекрасным оранжево-розовым цветом, обжигающая жара сменилась чем-то приятным. По привычке он пошел обратно по своим следам, стараясь не оставлять следов. Он любил охоту и не хвастался, когда говорил, что у него это хорошо получается. Он был лучшим охотником в Карте, несмотря на то, что был одним из самых молодых. Когда он охотился, все просто обретало смысл. Не было ничего, кроме него и пустыни, охотника и добычи.

В поле зрения появился Карт, и он восхитился тем, как теплые красновато-коричневые глинобитные стены и дома сливались с пустынным пейзажем, словно камуфляж. Внутри стены жилища были сложены друг на друга, как башни из блоков, и издалека террасированное образование выглядело почти как пологие холмы. По мере того как он приближался, дома исчезали за двенадцатифутовой стеной, возвышавшейся над ним. Он поприветствовал охранников у ворот, подавив желание резко ответить, когда они подшутили над ним за то, что он снова вернулся с пустыми руками.

Он петлял по узким улочкам и думал об ожидающем его ужине, когда услышал ее крик.

Он знал, что это Эм — знал это тем же необъяснимым образом, каким умел находить любую добычу, которую выслеживал. Он побежал, его сердце билось где-то в горле. Она продолжала кричать, и он почувствовал крошечную вспышку гордости. Он научил ее этому. Кричи так громко, как только можешь. Не останавливайся, даже если кажется, что никто не идет. Единственным его актом вопиющего неповиновения было то, что он научил ее драться. Вот уже несколько месяцев он поднимал ее до рассвета и учил не только движениям и работе ног, но и всем грязным трюкам, которые она могла использовать, чтобы компенсировать свой маленький рост. Рейдеры часто похищали молодых девушек и женщин, чтобы продать в рабство или шлюх. Он слышал эти истории. Рейдеры, захватившие ее, были одним из его худших страхов, и он был готов рискнуть публичной поркой палками, если это означало, что она сможет защитить себя.

Однако это не мог быть рейдер, потому что ее крики доносились высоко с крыш. Одним из распространенных проступков Эм было забираться на крыши домов высшего класса и бегать и прыгать по ним, как будто это была ее личная игровая площадка. Вольф вскарабкался по сломанным поддонам и, ухватившись за балкон наверху, подтянулся, чтобы добраться до следующего. Кто-то внутри дома вскрикнул, и он поморщился. Он разберется с этим позже. Прямо сейчас ему нужно было добраться до Них.

К тому времени, как он добрался до крыши, его тошнило от паники и адреналина. Он побежал на звук ее панических криков, страшась того, что ему предстояло увидеть, но ничто — ничто — не могло подготовить его к тому, что он увидел. Эм склонилась над телом, и воздух наполнился металлическим привкусом крови. Подойдя ближе, он с тошнотворным ужасом понял, что это Дюн. Дюн лежал на спине, одной рукой зажимая окровавленный живот, а другой пытаясь оттолкнуть Эм. Он тоже кричал, но слабо.

— Нет! Остановись! Пожалуйста, остановись, Эм! Остановись!

Все замедлилось, когда его ноги застучали по твердой глиняной крыше, и он осмотрел ужасную сцену. Полные ужаса глаза Дюна впились в него. Один из папиных ножей лежал окровавленный и брошенный на крыше рядом с Эмбер. Кровь образовала лужу под телом его брата и разлилась по крыше, когда Дюн поднял окровавленные руки и попытался оттолкнуть Эм. Губы Дюна произнесли имя Вольфа, и голова Эм повернулась, чтобы посмотреть на него.

Вольф рухнул на колени рядом с ними, оттесняя их плечами с дороги и прижимая собственные руки к ране — нет, боги! — огромной ране в животе Дюна.

— Что случилось? Что вы сделали? — заорал он на них обоих. Когда никто из них не ответил ему, он перевел взгляд с крови, струящейся между его пальцами, на свою младшую сестру, стоявшую рядом с ним. Страх и вина в ее глазах были подобны ножу, вонзенному в его собственное сердце. — Эм, что ты наделала!

— Вольф! — Дюн задыхался, его голос превратился в ужасный булькающий звук. — Помоги мне.

Взгляд Вольфа вернулся к его брату, и он уставился на него, ужаснувшись смерти, заползшей в эти знакомые голубые глаза. Он видел, как смерть наполняла стеклянные глаза умирающих оленей, кроликов и антилоп после того, как он убивал их. Он знал, что Дюн умирает, даже когда начал качать головой, пытаясь отрицать открывшуюся перед ним правду.

— Нет, Дюн! Дюн! — Теперь он рыдал, его тщательно составленные планы на случай непредвиденных обстоятельств развеялись по ветру. Он не знал, что делать. Он не знал, что делать!

Дюн снова перевел взгляд на Эм, но страх, промелькнувший в них, не исчез. Он сделал еще один прерывистый вдох и замер, его голубые глаза открылись и уставились на их десятилетнюю младшую сестру. Вольф проследил за его взглядом, все его тело онемело от шока. Эм все еще стояла на коленях рядом с ним, словно замороженная, глядя на Дюна, и по ее лицу катились слезы.

— Эмбер! — Вольф закричал, и ее глаза встретились с его глазами.

И снова он не мог отрицать ужасную вину, наполнившую ее зеленые глаза. Он задохнулся, чтобы потребовать ответов, но она вскочила на ноги и побежала.

Что-то вроде инстинкта заставило его вскарабкаться за ней. Черт возьми, это точно был не его мозг. Его голова, казалось, стала тихой и пустой, как тогда, когда он выслеживал свою добычу. Она была быстрой, но его ноги были намного длиннее, и он догнал ее всего за несколько шагов. Он втащил ее на крышу, даже не почувствовав боли, когда его рука оцарапалась о шероховатую поверхность. Она отбивалась от него, как испуганное животное.

— Что ты сделала! Что ты сделала с Дюном? — он закричал и прижал ее к земле.

Она уставилась на него широко раскрытыми от ужаса глазами, ее крошечная грудь вздымалась от рыданий, но она не произнесла ни единого гребаного слова.

Если ее поведение не обуздать, оно будет только усугубляться.

— Эмми!

Он услышал приближающихся людей, крики и топот ног по крыше в их сторону.

— Что ты наделала!

Ты должен понять, Вольф. Если ты позволишь своевольному духу Эмбер загноиться, это испортит саму ее душу, и она будет потеряна навсегда.

Вольф не был уверен, кто разлучил их, но он начал бороться, чтобы не дать им оторвать его сестру. На мгновение он не был уверен, пытается ли он защитить Эм или заставить ее ответить своими собственными руками. Затем появились стражи порядка, их черные одежды развевались при ходьбе, а лица были скрыты за черными шлемами, и все казалось ужасно реальным.

Охранники уволокли Эм, даже не сказав ни слова. Она рыдала, но не сопротивлялась и не кричала. Возможно, она также чувствовала, как на нее наваливается тяжелый груз реальности. Один из инквизиторов в темно-синей мантии сказал ему, что они везут ее в карцер. Руки похлопывали его по плечам, и обеспокоенные голоса задавали ему вопросы, но он оттолкнул их, вернулся и присел на корточки рядом с телом Дюна. Рана в животе Дюна была длинной и глубокой. Он научил Эм целиться в живот, протыкать ножом как можно больше жизненно важных органов. Она всегда была хорошей ученицей.

Он встал и оцепенело побрел в пустой угол, где его вырвало содержимым желудка.

Вольф не был уверен, сколько прошло времени, прежде чем появился папа. Он не заметил этого, пока тяжелая рука не хлопнула его по плечу, заставив вздрогнуть. Папа уставился на Дюна, и на мгновение на его лице отразилась боль, прежде чем она исчезла под тщательно сделанной маской члена совета. Толпа поредела после прибытия Папы, и Вольф не винил их. В хороший день папа выглядел устрашающе. Он был высоким и широкоплечим, а его седеющие светлые волосы придавали ему какой угодно вид, но только не слабый. Когда он заговорил, его голос был подобен спокойной стали.

— Что случилось? — Это был не столько вопрос, сколько требование.

Вольф пересказал все, что он видел, понимая, что инквизитор записывает информацию. Когда он закончил, еще несколько инквизиторов наклонились и подняли тело Дюна. У Вольфа возникло внезапное безумное желание броситься вперед и вырвать тело Дюна из их рук в перчатках, но он проглотил это, наблюдая сухими глазами, как они исчезают.

— Пойдем, Вольф. — Папа схватил его за руку с такой силой, что чуть не оставил синяк. — Они хотят, чтобы мы ее увидели.

Министерство представляло собой уродливое серое металлическое здание в центре города, которое контрастировало с мягкими красными изгибами всех глинобитных домов. Вольф последовал за папой по коридору, пока они не остановились перед камерой. Он уставился на грязный соломенный пол, где сидела его младшая сестра. Ее широко раскрытые, полные ужаса глаза смотрели на них. Она была вся в грязи и крови, и это делало ее похожей на дикое животное.

— Что случилось? — Папа повторил ей свой вопрос, его голос и лицо стали жесткими.

— Папа, я не убивала его, — захныкала она. — Я не убивала его, — сумела произнести она еще раз, прежде чем разразиться рыданиями.

У самого Вольфа защипало в глазах при виде того, что она выглядела такой испуганной, пораженной и маленькой. Он хотел заключить ее в свои объятия; он хотел встряхнуть ее; он хотел проснуться и понять, что все это было ужасным кошмаром. Он сжал кулаки так сильно, что почувствовал, как ногти впились в ладони.

— Перестань плакать и расскажи мне, что случилось, девочка. — Голос папы был ледяным, отчего у Вольфа волосы на загривке встали дыбом.

Папа редко называл Их по имени. Вольфу это всегда казалось странным, но после смерти мамы папа уже никогда не был прежним.

— Он ударил себя ножом в живот! Я пыталась помочь ему! — Эм, казалось, пыталась перестать плакать, но ее слова срывались между паническими всхлипами.

Вольф переводил взгляд с них двоих, потеряв дар речи, пока его мысли путались. Выражение лица папы не изменилось, но он мог бы поклясться, что на его лице промелькнуло что-то вроде разочарования.

— Клянусь, папа! — Эм всхлипнула. — Я не лгу!

Ярость нахлынула на него, как внезапная песчаная буря, ослепляющая и резкая.

— Зачем Дюну, блядь, вонзать нож себе в живот? — потребовал ответа он. — Это не имеет никакого смысла. Я видел тебя! Он отталкивал тебя и умолял остановиться!

Эм подпрыгнула, когда он начал кричать, но теперь она уставилась на него, и эти огромные зеленые глаза наполнились слезами — мамины глаза.

— Я этого не делала, — выдохнула она. — Я этого не делала, Вольф. Клянусь! Я пыталась помочь ему.

Помните, женское сердце более всего лживо и легко поддается на шепот мира.

— Ты лжешь! — крикнул Вольф, и она вздрогнула.

Он почувствовал внезапный прилив жгучей ненависти вместе с раскаленной докрасна яростью. Неужели Эм думала, что они поверят, будто Дюн зарезал себя? Как она могла это сделать? Эм и Дюн всегда были лучшими друзьями, настолько сильными, что иногда он испытывал ревность. Он был ее основным опекуном с тех пор, как мама умерла при ее рождении, и они ссорились как кошка с собакой, как только она стала достаточно взрослой, чтобы говорить. Однако Дюн был другим. Эм всегда больше всего любила Дюна. Было бы разумнее, если бы Эм попыталась ударить его.

— Папа, пожалуйста! Пожалуйста, посмотри на меня! — Простонала Эм.

— Пойдем, Вольф. — Голос папы был холодным и жестким, когда он снова схватил Вольфа за руку, пытаясь оттащить его. — Совет решит, что с ней делать.

Если твоя сестра будет упорствовать в своем поведении, будут последствия.

Вольф рванулся прочь, врезавшись в прутья клетки с такой силой, что Эм отшатнулась и вскрикнула.

— Я не понимаю! — Он тонул в ярости и отчаянии. — Скажи мне, почему ты это сделала! Зачем тебе убивать его? Он любил тебя!

Она не ответила, сотрясаясь от рыданий. Папа снова схватил Вольфа за руку, и он позволил Папе оттащить его, его глаза наполнились беспомощными слезами.

В ту ночь Вольф почти не спал, впервые с тех пор, как пятнадцать лет назад родился Дюн, он лежал один в их спальне. Было слишком тихо и слишком много места. Обычно все трое свернулись калачиком на подстилке — Дюн у стены, Эмбер посередине, а Вольф с краю. Он не понимал, как утешительно слышать дыхание своих младших братьев и сестер по ночам, пока они оба не ушли. Поэтому, вместо того чтобы заснуть, он впадал в беззвучные рыдания горя и яростно закипающий гнев.

И все же, лежа без сна в постели и наблюдая, как небо светлеет с рассветом, он обнаружил, что сбит с толку больше всего на свете.

Эм была умна. Почему у нее не было бы лучшей легенды, если бы она убила Дюна? Почему она не сказала, что на Дюна напал кто-то другой? Она должна была знать, что так было бы правдоподобнее. Неужели она просто запаниковала и сказала первое, что пришло в голову?

Он не мог выкинуть из головы слова Арбитра Илая. Женское сердце лживо превыше всего.

Эм, должно быть, лгала. Дюн никогда бы не ударил себя ножом в живот. Их сообществу было не привыкать к людям, умирающим от ран, нанесенных самим себе, но никто бы не выбрал такую смерть от ранения в живот. Как бы сильно Дюн ни ненавидел охоту, он делал это бесчисленное количество раз. Вольф научил его самым быстрым и безболезненным способам убить животное, и он наблюдал за тем, как Дюн делал это, пока его брат не научился делать это без колебаний; кроме того, его брат ни за что не хотел умирать. Конечно, вчера он был в странном настроении; однако Дюн не мог солгать ради спасения своей жизни — не то что Эм. Дюн был таким мягким и честным. Вольф был уверен, что если бы он хотел умереть, то что-нибудь бы заметил.

Был ли прав арбитр Илай? Неужели своевольный характер Эм развратил ее душу? Не сорвалась ли она во время спора? Эм всегда ненавидела, что у них с Дюном не было возможности заниматься одним и тем же. Она хотела охотиться и научиться драться. Возможно, ему следовало позволить папе отдать ее семье Лопес еще ребенком. Все девочки Лопес были тихими и послушными. Он знал, что миссис Лопес любила бы их как своих собственных, но мысль о потере младшей сестры — его последней частички Мамы — повергла его в панику. Папа не стал с ним спорить. На самом деле, папа умыл руки в тот момент, когда умерла мама. Всегда было ясно, что ответственность за Эм лежит на Вольфе.

Он попытался проглотить комок в горле. Его ответственность и его неудача.

Чувство вины ощущалось как физическая рана в груди. Если бы только он был строже с Эм. Если бы только он усилил ее роль в божественном порядке. Может быть, если бы он был лучшим лидером, Дюн все еще был бы жив, а Эм не потерялась.

Дверь в спальню с грохотом распахнулась, и Вольф, вскочив, увидел, что там стоит папа, тяжело дыша.

— Она сбежала, — сказал он.

— Что? — выдавил из себя Вольф.

— Она уговорила идиота — охранника выпустить ее, а потом сбежала. Она не может быть далеко — она где-то в городе. Мы собираем поисковую группу, и ты нам нужен, — рявкнул папа. — Одевайся.

Пока Вольф пытался натянуть одежду, его охватило ужасное, оцепенелое осознание. Это наверняка сделала Эмбер. Наверняка она убила Дюна, потому что невинные люди не убегали, а она убегала дважды.